Ставрос

Творчество участников форума в прозе, мнения и обсуждения

Модератор: K.H.Hynta

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 16 апр 2014, 21:59

Глава 134

Обед, который Мелетий готовил гостям и самому себе, состоялся на другой день. Конечно, до него не допустили детей, - Варду и Анастасии послали достаточно лакомств в их комнату, чтобы брат с сестрой не жалели о том, что их не выпускают; но они не вышли бы и сами.
Умные дети Фомы Нотараса боялись – боялись уже не как дети, а как взрослые: чужих людей, от которых исходила опасность для всех.
Из взрослых же, помимо Леонарда, Феодоры и Феофано, были приглашены София с мужем и ее брат – и только: Констанция, как оказалось, сразу же почувствовала, кто принадлежит к их кругу. И она сразу же почувствовала, что Феодора к нему не принадлежит, как и муж Софии, - но даже Артемидору это было... более простительно, потому что Артемидор был грек! А Феодора скифская дикарка – пусть Констанция никогда раньше не встречалась с русами, распознать дочь племени, извечно враждебного ромеям, она смогла безошибочно.
Остальные московиты, пользуясь скрытым пока нерасположением хозяйки, смешались с людьми комеса, которых кормили и устраивали отдельно от господ. Микитка с великой радостью исчез с глаз Констанции: он горячо молился, чтобы она не поняла о нем самого главного.
Феодора уже знала от Леонарда, что в доме Гавросов трапезничали по старинному обычаю, вывезенному из Византии, как и другие пережитки языческого прошлого: на лежанках, к которым придвигались столики. Это, как говорил Мелетий, как нельзя лучше способствовало дружеству и непринужденности. Хотя благопристойность во время таких обедов, как и следовало в доме католика, соблюдалась строго.
- На самом деле, как ни забавно, христианская мораль была порождена Римом до рождения Христа, - сказал Леонард Феодоре: перед тем, как им выйти к хозяевам. – Почти все обычаи, освященные новой религией, уже существовали… интересно, много ли людей сейчас знает это или задумывается об этом?
Феодора посмотрела в карие глаза критянина, на дне которых всегда таилась печаль, даже когда он радовался от всей души. Она накрыла его сильную руку своей ладонью.
- Думаю, что мало кто задумывается, мой дорогой… и это скорее хорошо, чем плохо. В глазах народа святость обычаев должна быть неколебима. Только мы, те, кто вводит обычаи, можем спорить о них.
- А ты научилась оболваниванию толпы, - Леонард вдруг усмехнулся с какой-то гадливостью. – У Феофано? Или у Фомы Нотараса?
- Ты тоже оболваниваешь толпу, когда приходит нужда, - грустно ответила Феодора. – Но народ – не толпа, и его нужно просвещать… но очень осторожно. Аристократия летуча, скоро учится новому и забывает его ради другого нового; а народ – как земля, которая меняется медленно, но надолго сохраняет то, что присвоила себе: и порождает потом много, много плодов произведенных над нею изменений.
Она улыбнулась.
- Можно сказать, что аристократия – это мужчина-гений, вдохновитель, а народ - женщина-хранительница!
Леонард медленно кивнул.
- Пожалуй, - сказал он, оглядывая московитку с восхищенным недоверием – как всегда, когда слышал ее новые философские идеи. Ее философия мужского и женского была по-настоящему греческой - и при этом совершенно самобытной.
Вдруг став очень серьезным, Леонард стиснул обе руки жены.
- Только не делись тем, что говоришь мне, ни с кем за стенами этой комнаты.
Феодора кивнула. Она погладила Леонарда по щеке – а он перехватил и пылко поцеловал ее ладонь.
Московитка первой вышла из комнаты, критянин – за ней; немного погодя он опять поймал ее руку, не решаясь отпускать свою возлюбленную даже в доме своего друга. Хотя до сих пор верил Мелетию.
Скорее всего, Леонард был в этом прав...
Они вышли в просторную столовую, убранную пурпурными с серебром драпировками: цвет крови, цвет славы, без крови немыслимой. Колонны, подпиравшие потолок, были увиты зеленью. Занавески были слегка раздвинуты, и солнце лилось в окна, но не слишком щедро; и большая люстра во много свеч, свисавшая с потолка посреди комнаты, сейчас не горела. При таком освещении оставалось достаточно тени для тех, кто желал уйти в тень. Кушетки, застеленные тонкими голубыми шерстяными покрывалами, были расставлены свободно, больше вдоль стен; имелось и несколько жестких стульев и кресел: для тех, кто желал соблюсти строгость во всем.
- Но ведь вы далеки от пустого формализма и всего показного, не так ли, госпожа? – улыбаясь, спросил Мелетий Феодору: пристально глядя на нее. – Сказано: Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно*.
- Совершенно согласна, - ответила московитка; она немного покраснела, но потом свободно опустилась на кушетку напротив ложа мужа, прямо и свободно посмотрев на хозяина. Мелетий слегка улыбнулся и склонил голову; потом резко хлопнул в ладоши, приказывая разносить кушанья и вина. Посмотрел на Феофано, возлежавшую в тени у стены с видом утомленной Клеопатры: гречанка, опустив подведенные черным глаза, накручивала на палец прядь черных с серебром волос. На ней было темное платье, отличавшееся от будничного только серебряной узорной окантовкой рукавов и ворота; и тяжелые серьги покачивались в ушах. София, как и ее брат, предпочла устроиться в кресле – они сразу отделились этим от других, но и без того не могли бы скрыть своих отличий. Артемидор занял простой стул.
Впрочем, в кресле сидела и хозяйка – Констанция: ее невозможно было представить возлежащей на манер греческого философа или патриция, потакающего всем своим прихотям. И Констанция распоряжалась слугами со своего места – почти незаметными поворотами головы, движениями бровей, жестами. Хозяин же предпочитал гулять между ложами сам – и каждого гостя по очереди оделял более глубоким и длительным вниманием, чем его супруга.
Мелетий Гаврос наконец подошел к Феофано, к которой исподволь присматривался с самого начала. Он склонился к ней.
- Могу я узнать, почему ты в темном платье, госпожа? Или этот вопрос слишком нескромен?
Наверное, Мелетий рассчитывал застать лакедемонянку врасплох; Феофано быстро подняла голову, но не казалась растерянной. Помедлив, она ответила:
- Я в трауре, господин Мелетий.
- По муже? – живо спросил Мелетий, который прекрасно помнил, как давно скончался Лев Аммоний.
- По моей прошлой жизни… по прошлом, - ответила гостья; и более ничего не прибавила.
Тут Леонард быстро склонился к Мелетию со своего ложа.
- Я просил бы тебя, мой добрый друг, не пытаться занять госпожу Метаксию разговором. Ее сердечная рана… из тех, что не излечиваются временем.
Констанция при этих словах, забыв о своей неприступности, обернулась к говорящим всем корпусом: она слушала, вцепившись в подлокотники.
- Что же случилось у госпожи Калокир? – спросил Мелетий: всем видом являя готовность соболезновать.
- В Византии она лишилась не только мужа и имения своих предков, но и двоих сыновей, - ответил комес.
Феофано распрямилась, как спущенная тетива: глаза ее засверкали, но она смолчала.
- Это и в самом деле неизлечимое горе, - сказал Мелетий.
Теперь, казалось, он нисколько не притворялся. Посмотрел на жену, и та кивнула, решительно соглашаясь.
- Наши двое превосходных юношей, как и дочь Юлия, - величайшее утешение и радость, - сказал Мелетий. – Не знаю, как бы мы с женой могли жить в нашей старости, если бы лишились их.
Теперь Констанция оскорбленно покраснела: она была, несомненно, моложе мужа лет на двенадцать.
Тут Мелетий словно бы спохватился.
- Может быть, тебе желательно уйти, госпожа? – спросил он Феофано. - Не думаю, что ты наслаждаешься шумным обществом.
Феофано согласно наклонила голову; она быстро встала. Констанция заметила это стремительное, неженски сильное движение, и закусила губу: глаза ее сузились. Но Мелетий был занят одной гостьей, не обращая внимания на жену; он, взяв под руку, почтительно проводил лакедемонянку до самых дверей. Сказал, что обед ей подадут в комнату – и впредь, если она захочет, может трапезничать у себя.
Феофано признательно улыбнулась хозяину своими яркими губами, которые казались накрашенными, хотя сейчас не носили и следов краски. Она торопливо удалилась.
Мелетий вернулся к гостям и некоторое время помолчал, словно из уважения к той, что покинула собрание. Он сел на свое ложе и, сделав глоток вина, посмотрел на Софию.
- А ты, госпожа, как и твой брат, - вы ведь тоже из рода Аммониев!
Он поднес руку к губам, будто только что вспомнив об этом и осознав.
- В тебе, госпожа София, я узнаю черты моей двоюродной сестры Цецилии!
Мардоний вскинул голову и уставился на хозяина, будто тот его ударил; София побледнела. Две пары черных глаз впились в Мелетия Гавроса, а тот, улыбаясь словно бы неожиданному приятному открытию, поднялся с места и подошел к Валентовым детям.
- Я свойственник госпожи Метаксии, и ваш кровный родственник! Ваша мать урожденная Гаврос, родом из Киликии*, как и я! – сказал Мелетий. – Ты, госпожа София, походишь на нее и фигурой, и лицом, только черные глаза, брови и высокий лоб… должно быть, от отца.
София смотрела на Мелетия как на смертельного врага.
- Да, - процедила македонка сквозь зубы.
Мелетия, казалось, ничего не смущало. Он повернулся к Мардонию, который был просто растерян, но еще не подобрался для защиты.
- Здорова ли твоя мать, юноша?
Мардоний коротко взглянул на хозяина и спрятал взгляд.
- Она умерла, когда я был совсем мал, - глухо ответил он.
Мелетий отступил на несколько шагов и приложил руку к сердцу. Казалось, он искренне огорчился.
- Неужели!
Потом он посмотрел на Леонарда.
- Прошу простить меня. Кажется, сегодня я все время говорю необдуманные слова.
Феодора весьма сомневалась в этом.
Однако остаток обеда был испорчен – не отдали должного ни прекрасно зажаренной дичи, ни удивительным и превкусным лепешкам, запеченным с сыром и овощами, которые, как сказал Мелетий, готовили еще во времена цезарей; ни пирогу с сыром, медом и цукатами. Когда с едой было покончено, дети Валента первыми встали, казалось, уже не помня о приличиях.
Артемидор, красный от унижения, давно уже стоял на ногах. Безродным мужем Софии эти римляне пренебрегали слишком явно. Немного погодя, извинившись, встали и Леонард с женой.
Леонард сжал руку Мелетия.
- Не сердись на нас, мой друг… Эти несчастные еще не пришли в себя после всех потрясений, что выпали на нашу долю.
Мелетий покачал головой.
- Я и не думал сердиться, дорогой Леонард.
Он улыбнулся подавленной Феодоре.
- Еще раз простите меня, и прости мое неуместное восхищение, госпожа… Я знаю, что ты родом из Московии, - но не знал, что ваша земля рождает таких прекрасных женщин!
Феодора нахмурилась.
- Наша земля рождает много прекрасных женщин, господин, - сказала она, - и я между ними не лучшая!
- Ты, несомненно, особенная, - сказал Мелетий.
Феодора стойко и спокойно выдержала его взгляд. Леонард поклонился; и супруги быстро ушли следом за остальными.

Когда слуги убрали в зале, Констанция резким жестом отослала всех. Она наконец встала из кресла и принялась прохаживаться перед мужем, словно едва себя сдерживая. Мелетий теперь сел на место жены и внимательно следил за нею.
Констанция остановилась перед ним.
- Достаточно уже того, что этот… пират так долго живет у нас! – приглушенно воскликнула госпожа дома. – Он еще и натащил сюда сброд со всей Азии, севера и востока! И по ним видно… - она задохнулась. – У каждого на лице написано, что он отъявленный еретик и преступник!.. Как ты не видишь этого!
Мелетий быстро поднял голову.
- Я прошу тебя не применять слова "еретик" ни к кому под кровом Гавросов, - проговорил он спокойно.
Констанция резко рассмеялась.
- Ты, похоже, ничего не замечаешь! Диавол ходил сегодня между этими ложами, аки лев рыкающий*! Ереси источили дерево империи, как черви, которые все плодятся! Поэтому империя и рухнула!
Мелетий улыбнулся: в светлых его глазах зажглись непонятные огоньки.
- Ты в самом деле думаешь, что подобное может когда-нибудь произойти с Римом? – спросил он.
- Я думаю, что долг каждого христианина в неусыпной бдительности, - отпарировала Констанция. – Эти образованные византийцы… я знаю, что все они… И эта женщина, патрикия Калокир, - неужели ты не понял, что она такое?
- Я понял, что госпожа Калокир опасна и что-то скрывает, - согласился Мелетий.
И вдруг он стиснул подлокотники кресла и резко склонился к жене: с выражением такой же ярости, как у нее.
- Если я узнаю, что хоть кто-нибудь из твоих… Если хотя бы раз под дверью у Метаксии Калокир или у моего друга я замечу…
Мелетий поднялся с места: казалось, взглядом пригвоздив к месту супругу.
- Леонард один из самых дорогих моих друзей, благороднейший из людей… и великий герой! – воскликнул хозяин дома, глядя на Констанцию почти с отвращением. – И кого бы он ни взял в жены, кого бы ни привел с собой, будь они хоть все еретики… я тебе не позволю!..
Несколько мгновений господа дома смотрели друг на друга в безмолвном гневе. И, казалось, Мелетий на миг пожалел о том, что только что сказал; потом лицо его опять сделалось каменным.
Констанция чуть улыбнулась, пронизывая взглядом мужа, будто наслаждаясь триумфом. Затем вдруг кивнула.
- Прошу простить мою дерзость, Мелетий. Обещаю, что не буду…
Она подалась к мужу и положила ему руку на локоть; он чуть было не отстранился, но римлянка сжала его руку и не пустила.
- Я обещаю тебе, - прошептала она.
Мелетий улыбнулся.
- Я тебе верю.
Они поцеловались – осторожно, почтительно, не как супруги, а как давние союзники.
Выражение Констанции вдруг сделалось болезненным.
- У меня голова разболелась… может быть, от этих твоих гостей! Пойду прилягу!
Мелетий обхватил жену за талию и озабоченно заглянул в лицо:
- Прислать к тебе врача?
Констанция покачала головой.
- Само пройдет.
Она с усилием, извиняясь и обещая перемирие, улыбнулась супругу и ушла в свои покои. Супруги Гаврос давно уже спали и жили раздельно.

* Новый Завет (Евангелие от Матфея).

* Киликия – в древности юго-восточная область в Малой Азии; в период упадка и гибели Византии на ее территории существовало Киликийское армянское государство, захваченное османами в 1515 году.

* Новый Завет (Первое послание Петра).

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 20 апр 2014, 13:12

Глава 135

Фома Нотарас сидел за столом в небольшой гостевой комнате – он всегда любил уединение не меньше, чем дружеские беседы и любовные ласки; как многие образованные люди тонкой организации. Христианство восхвалило любовь человека к уединению, углубление в собственную душу: как ни одна из других религий, даже столь могущественный теперь ислам.
Фома смотрел на Замок Святого Ангела, вид на который открывался ему из окна; и он думал о своей неверной сестре, неверной жене и осиротевших детях – то с ненавистью, то с любовью. Он уже давно не мог отделить одного от другого. Но сейчас все прочие чувства затмила тревога и жажда защитить своих близких от опасности – опасности куда худшей, чем он сам, патрикий Нотарас. Военные планы менялись в зависимости от обстановки… как и планы отмщения, и все человеческие страсти в войну порою в один миг перекидывались в противоположные.
Скрипнула дверь, и патрикий обернулся; вошел смуглый человек приятной наружности, не то грек, не то человек Востока: хотя одно нередко сочеталось с другим, с тех пор, как все дети Византии, - а не только уроженцы исконно греческих полисов, - стали называться греками. У вошедшего были длинные черные волосы, ниспадавшие на плечи, и остроконечная бородка; глаза голубые и внимательные. Он слегка поклонился Фоме, как человек, привыкший к учтивости даже чрезмерной – на всякий случай: по восточному же правилу жизни.
Фома встал, и они пожали друг другу руки.
- Мануил, наконец-то! – сказал патрикий, жадно всматриваясь в гостя: очевидно, близкого друга. – У тебя все получилось?
Мануил кивнул.
- Слава Христу, все. Передали твоему человеку - и подбросят госпоже, как и в прошлый раз.
Фома просиял и схватил его за плечи:
- Чем я смогу тебя отблагодарить?
Мануил мягко улыбнулся:
- Это не нужно, Фома, ты знаешь… Я уже получил мою награду, как и ты. Высшая награда для нас в безопасности наших семей и нашей веры!
Фома задумчиво кивнул; хотя едва ли даже теперь согласился со словами Мануила. Его друг просто никогда не попадал в такое положение со своей женой и детьми, как он сам!
Мануил сел в кресло; Фома также.
- Конечно, она все поймет, - прошептал он: не то с ненавистью, не то с восхищением. – Она все поняла с первого раза, и сейчас я написал письмо своей рукой, чтобы она больше не сомневалась… Повезло же мне с такой умной женой!
Мануил улыбнулся.
- Умные жены требуют особенного и неослабного внимания, - сказал он. – Они не будут просто подчиняться. Но ведь потому ты так ее и любишь?
Фома махнул рукой: он сейчас не испытывал никакого желания говорить с посторонним человеком о том, что он и сам не до конца понимал. Тем более, что Мануил Дука, хотя и наиболее посвященный из чужих, знал только половину правды… это был один из тех византийских греков, с которыми списывалась из-за моря Феофано, и Мануил знал о Феофано: но не о Валенте.
Он не знал также и о переодевании Метаксии Калокир, и о ее военных подвигах, и, тем паче, о лесбийской любви! Он не знал, что Феофано такая же желанная добыча для ортодоксальных католиков, как для турок! Он не слышал ничего о философии двух подруг-любовниц! Может быть, дойди до Мануила Дуки все эти слухи, он не стал бы так легко помогать обманутому мужу.
Но известия, слава всем святым, не могут лететь впереди коней или кораблей.
Мануил ушел, а Фома, закусив тростниковое перо, опять погрузился в свою недодуманную мысль.
Фома Нотарас прибыл в Венецию после Леонарда Флатанелоса – но с совсем небольшим опозданием, как и в Кандию. Фома не распускал своих гребцов и не бросал хеландии, часто наведываясь в порт, - и патрикию стало известно о том, что в порту корабли Ибрахима-паши, когда комес был уже в отъезде и не мог знать положения дел в Венеции. Хотя даже те из людей Леонарда, кто остался в Венеции, его не знали. Фома также не знал, где комес поселил своих спутниц – и где разместил команду. Но, может быть, туркам тоже понадобится немало времени на поиски?
Пометавшись в поисках выхода, Фома помчался в Рим: он разыскал там Леонарда, который успел нашуметь, в отличие от женщин, – и из Рима, заручившись помощью Мануила Дуки, патрикий начал действовать…
Конечно, корабли паши, скорее всего, были в Италии с торговой целью или политической миссией, а может, и тем, и другим, - но это не мешало третьему: охоте за беглецами. Не только турецкие, но и европейские суда очень часто имели не только явные, но и тайные цели.
Венеция была очень неспокойным городом, издавна раздираемым борьбою за власть, как и другие города Италии, в которой, как некогда в Византии, одновременно правило несколько государей и множество влиятельных семейств, сражавшихся за или против папской курии*. Италия, родина католичества, была гораздо менее целостна в вопросах католической веры, чем другие страны; и хотя именно Италия породила инквизицию, наибольшего влияния инквизиция достигла тоже в других странах. Исключая Рим, столицу латинского христианства, - римская инквизиция по своему значению не уступала французской.
Однако в Риме тоже свирепствовала борьба противоположных течений мысли – и великий вечный город даже еретикам предоставлял гораздо больше убежищ, чем маленькие, плохо спланированные и отвратительно грязные города скученной Европы. Именно в Риме еще можно было встретить живую греческую философию; окунуться с головою в кипучие дебаты. Если, конечно, не бояться рисковать головой.
Но тот, кто желал пересидеть своих врагов, мог это сделать в Риме; и именно здесь, пожалуй, можно было надежнее всего укрыться от турок. При всей своей власти и возможностях, Ибрахим-паша не решился бы зайти настолько далеко. Хотя в портовом городе, двуязычном городе нескольких вер, вроде Венеции или Неаполя, великий турок мог бы это сделать.
И необыкновенной удачей было то, что Леонард просил помощи у Мелетия Гавроса. Это был далеко не последний человек в Риме. А когда Фома узнал, что Валент был женат на двоюродной сестре Мелетия, - которую, по-видимому, и свел в могилу, - он очень обрадовался: в скором времени можно было получить еще одного ненавистника Валента Аммония.
Само по себе убийство жены не было таким серьезным преступлением, - и в христианских странах тоже, положа руку на сердце, - но убийство женщины своего рода изменником, ренегатом, приобретало уже совершенно другой вкус и намного большую значимость.
Убийство Цецилии Гаврос могло оказаться преступлением против всего христианского мира… если подбросить Мелетию эту мысль в нужную минуту.
А Мелетий, хотя и осторожный человек, мог пойти на риск во имя крови, веры и дружбы: Фома знал это уже потому, что Мелетий дал приют Леонарду Флатанелосу, за которым, конечно, подозревал много сомнительных деяний и много врагов…
Можно было весьма серьезно опасаться жены Мелетия, дочери старинного патрицианского рода* и ревностной папистки, - но Констанция Моро*, конечно, была умна, другую женщину Мелетий себе бы не выбрал. И хотя римлянка, питавшая отвращение к греческому вольнодумству, наверняка шпионила за собственным мужем и его друзьями, она едва ли решилась бы навлечь подозрения отцов церкви на свой собственный дом, указав им на еретиков под крышей Гавросов. Другое дело – начать действовать, когда Леонард Флатанелос со своими спутниками этот дом покинет…
Кто еще, кроме Фомы Нотараса, знает, куда переедет комес? Кто еще знает, что за женщин комес прячет под чужими именами?
- О моя Феодора, - прошептал Фома, вцепившись в свои белокурые волосы, - ты одна поняла бы меня… Я знаю, что ты всегда любила меня, и продолжаешь любить – но ты оценила меня по-настоящему только сейчас, когда я показал свои истинные таланты, которых не дано героям, но которые нужны не меньше геройства… И ты тоже понимаешь, что наше положение безвыходно, пока мы оба, два твоих мужа, живы!
Он сел за стол и принялся за новое письмо своей жене: может быть, он и отправит его, а может, и сожжет, излив душу бумаге. Фома превосходно, - не хуже Леонарда, - понимал, какое мучение для женщины жить в смятении двойной любви… и он навсегда бы устранился из семейной жизни своей несравненной русской полонянки, если бы мог это сделать.
И он оставил бы свою возлюбленную Метаксию – если бы мог это сделать.
Только Бог мог освободить их всех, даровав смерть всем или одному, – ныне отпущаеши раба Твоего*, одними губами прошептал патрикий Нотарас, поцеловав свое письмо.
Потом он скорчился над столом и зарыдал.

Феодора сидела в своей комнате и, едва дыша от волнения, читала письмо мужа – она ощущала Фому Нотараса так близко, что, казалось, подняв голову, увидит его в окно.
Фома писал ей уже не скрываясь: письмо в атриуме, внутреннем дворе, московитке передал незнакомый слуга, которого здесь, по-видимому давно знали: посланец Фомы принадлежал к дому друзей Гавросов.
Вот уже не один общий друг появился у нас, подумала Феодора с отрешенным удивлением. Столько общего – а сойтись никак нельзя!
Фома рассказал ей о причине, по которой вынудил приехать в Рим: как Феодора и подозревала, Валент едва не настиг их в Венеции. Кроме Венеции, опасны были и другие приморские города, особенно такие, где слаба власть инквизиции, а сильны внутренние войны.
Фома говорил, что Констанция Моро также может начать действовать против них, едва они покинут Рим: но он, Фома, останется в Риме и постарается помешать ей.
Фома напоминал, что среди них может находиться турецкий шпион, – может быть, он остался в Венеции, где встретился с людьми паши, а может, и поехал с Леонардом и Феодорой в Рим. Но даже если шпион отрезан теперь от турок, нельзя терять бдительности: Фома тоже пытался выявить его, но со стороны сделать это было куда труднее. Хотя неизвестно, как распорядится судьба.
Напоследок патрикий признавался своей неверной жене в любви и просил обнять и .поцеловать детей.
Феодора заплакала, увидев такое самоотвержение; хотя она, зная натуру Фомы, понимала, что это самоотвержение – палка о двух концах. Когда Фома захочет отомстить ей и сопернику за свои мучения, на которые сам же их и обрек, сбежав от них на Проте? Или великодушие в нем все же победит?..
Феодора шмыгнула носом и, взяв чистый лист бумаги, стала писать ответ – она не могла поступить иначе.

"Мой милый Фома!
Я могу не говорить, что чувствую к тебе, - что может чувствовать женщина, узнавшая твою любовь: ты сам это понимаешь. В твоей душе скрыты великие сокровища. Но ты сам понимаешь, что воссоединиться нам нельзя.
Ты сам сделал такой выбор за нас всех, там, на Проте!
Я благодарю тебя за все, что ты делаешь для меня и детей, - я знаю, чего тебе это стоит: ты герой, как и Леонард... герой, обратный Леонарду. Величайшее геройство состоит в победе над собой – победе, видимой лишь духовным очам, лишь Господу.
Прости меня. Я могла бы сейчас упрекать тебя, но я прошу у тебя прощения. В чем ты виноват перед нами, ты знаешь сам, и оставлю это твоей совести.
Надеюсь, тебя утешит то, что наши дети здоровы: и что я никогда не позволяла им забыть, кто их отец. Когда-нибудь, когда они будут готовы для такого признания, я скажу им, чем они обязаны тебе.
Я тебя люблю – не как христианка, отвлеченно, но и не как жена… той особенной любовью, которая предназначена только для тебя и которой не поймет больше никто. В доме Отца моего обителей много*… не правда ли?
Прощай. Или до встречи. Знает один Господь.
Желань"

Выйдя опять в атриум, Феодора дождалась слугу, который был занят в доме: исполнял поручение, с которым и был прислан своим хозяином. Феодора надеялась, что ее разговор с ним не вызвал подозрений… хотя свидетелей как будто бы не было.
Она отдала письмо и попросила вручить Фоме как можно скорее.
Посланец поклонился и ушел; а Феодоре вдруг стало страшно.
А что, если это был не Фома – и все это время их водил за нос неведомый враг? Что, если сейчас она сыграла на руку этому врагу, чем-нибудь обнаружила себя?..
Нет, едва ли: она не открыла сейчас ничего важного.
Вдруг Феодора обрадовалась, что не проболталась в письме о беременности Феофано. Даже если ей писал Фома, ему тем более не следовало знать о положении сестры.
Она вернулась в дом и дождалась в спальне Леонарда, который был в городе, по делам, связанным с покупкой имения. Леонард знал, что им нужно спешить покинуть Рим… но не знал, что этим может подписать приговор себе и своим спутникам.
Когда комес вернулся, он радостно подошел к ней, чтобы поцеловать и рассказать, как дела… день прошел удачно, должно быть. Он остановился при виде лица жены.
Феодора молча подала ему письмо, которого и не подумала скрывать.
Леонард выхватил бумагу и прочитал; потом скомкал… и бросил Феодоре обратно, едва совладав с желанием порвать это письмо соперника.
- Боже святый, что он за человек, - прошептал Леонард, застыв в неподвижности и сжимая кулаки.
- Я ответила на его письмо и поблагодарила, - сказала Феодора; голос изменил ей, и она прокашлялась. – Ты же сам понимаешь, что я не могла поступить иначе.
Леонард отрешенно кивнул.
- Разумеется, любимая…
Он взглянул ей в глаза.
- Я даже могу представить, что ты ему написала!
Критянина передернуло от гнева; но он опять совладал с собой. Феодора принадлежала ему, теперь – окончательно; и, конечно, его смелая, твердая сердцем русская жена попросила патрикия держаться от них подальше. Патрикий и сам понимал, что иначе нельзя.
Феодора встала из кресла и обняла комеса; Леонард взял ее на руки и сел, посадив подругу себе на колени. Наедине она не смущалась этим и не ощущала это унижением. Он был для нее как живой трон для морской царицы.
- Скоро мы уедем в наш собственный дом, - прошептал Леонард, целуя ее, прижимая к себе.
Посмотрел ей в глаза.
- Слышишь?..
Феодора смогла улыбнуться.
- Да, конечно.
Можно ли ручаться не то что за следующий день - даже за следующий час своей жизни?

Больше, за все время гостеванья у Гавросов, ничего неожиданного не произошло – Констанция по-прежнему держала себя с ледяной вежливостью, но это было лучшее, чего следовало ждать от этой патрицианки; даже собственный муж не мог ее урезонить, потому что не имел над нею в этом власти. Констанция не выходила за рамки приличий, безупречно выполняя обязанности хозяйки; и здесь, в Риме, за нею стояла вся сила ее семейства и ее религии.
Мелетий после первого неудачного обеда вызывал гостей на разговоры о своем прошлом, о войне и падении Города – но что мог, в таком виде, как мог, Леонард ему уже поведал; гораздо охотнее комес разговаривал о своих странствиях и других странах. Эти рассказы с благосклонным интересом слушала даже Констанция. Когда жены не было, Мелетий заводил с гостями и философские беседы, в которых принимала участие Феодора; московитка делала весьма осторожные замечания, которые касались старых признанных философов. Среди греков оставалось много свободомыслящих: но их свободомыслие, вращавшееся вокруг известных учителей античности, не было чем-то новым или потрясающим. И философы даже в Риме могли существовать, пока держались только своих, - весьма осторожно выбирая знакомства, оставаясь зажатыми в тесном кругу, - и не пытались заражать своими идеями добропорядочных прихожан церкви.
Безусловно навлечь на себя беду, как среди фанатиков, как и среди мыслителей, могла только русская женщина-философ, выступив со своим собственным учением…
Феофано не выходила более ни к общему столу, ни к общим беседам – как решил для нее Мелетий, вовремя обезопасив такой любезностью и Феофано, и себя самого. Феодора молча страдала за подругу: которая, в таком уязвимом положении, не могла теперь сердечно говорить ни с нею самой, ни с отцом своего ребенка. Марк, удаленный от госпожи, должно быть, мучился еще больше.
И шел уже пятый месяц ее тяготы – скоро положение Феофано станет заметно посторонним: Феодора подозревала, что, несмотря на разлад между супругами Гаврос, который посеяло их появление, - а может, и благодаря этому разладу, - Констанция установила слежку за ними всеми. Сколько возможностей увидеть гостью во время купания, в постели, в другие неудобные минуты!
И Феодора страшилась про себя, что Констанция могла раскрыть их. Византия всегда тесно сообщалась с Италией – а в черные годы корабли между Восточным и Западным Римом ходили особенно часто; и наверняка Гавросы слышали о Феофано. Хотя с Леонардом никто из хозяев о лаконской царице не заговаривал. Уж не потому ли, что оба догадались, кого принимают у себя?..
Стало с определенностью известно, что и София беременна: македонка и не скрывалась. Она пришла к Феодоре и мрачно нашептала ей это, потом потребовав, чтобы Феодора поторопила своего мужа с отъездом. Как будто все здесь зависело от него!
Они прожили у Гавросов три недели – Фома Нотарас больше ни разу не написал жене и никак не дал о себе знать; может быть, такое влияние оказало на него ответное письмо Феодоры. Заокеанские враги тоже притихли. Леонард сразу дал знать о Валенте в Венецию, оставшимся там людям, - и они были настороже, но никакой опасности больше не заметили.
Леонард с торжеством объявил своему семейству и своим товарищам, что можно переезжать под Анцио: новый дом, последний дом, ждал их.

* Главный административный орган Ватикана и один из основных в католической церкви.

* Итальянская средневековая знать, как и римская, называлась патрициями.

* Реальная патрицианская фамилия Италии, восходящая к V веку н.э.

* Слова из древнейшего христианского гимна (Евангелие от Луки, песнь Симеона Богоприимца, встретившего Святое Семейство в храме, куда принесли младенца Иисуса).

* Новый Завет (Евангелие от Иоанна).

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 23 апр 2014, 23:06

Глава 136

Когда гости уже собирали вещи, Мелетий отозвал Леонарда в сторону - для разговора, который оба давно предвосхищали. Атриум был пуст – снаружи, даже в крытом дворе, было жарко, и друзья устроились на бортике облицованного зеленым мрамором бассейна, из которого веяло прохладой: проточная вода, поступавшая по одной трубе, убегала в другую.
Леонард, сложив на груди обнаженные руки, - он снял верхнее платье, - внимательно смотрел на Мелетия. А тот долго глядел на героя, поглаживая подбородок, - и наконец усмехнулся и покивал: с полнейшим пониманием всего.
- Бедный мой Одиссей*, - сказал старый киликиец. – Ты наконец-то нашел дом после бесконечных странствий – и там тебя тоже поджидают враги? Или ты Гектор, которому досталась Елена вместо Андромахи? Царицу амазонок, - при этих словах Мелетий понизил голос, - ты уже привел под стены Трои царице на погибель.*
Леонард долго смотрел на Мелетия, лицо его не меняло выражения, - потом едва заметно кивнул.
- Да, - сказал красавец комес. – Я знал, что ты давно знаешь… и, пожалуй, был глупцом, рассчитывая скрыться хоть где-нибудь, - вдруг рассмеялся он. – Может ли Гектор прятаться как вор – и удастся ли это ему, даже если герой струсит?
Леонард отвернулся. Ветер, вдруг ударивший друзьям в спины, бросил черные блестящие кудри ему в лицо, отдув их с мощной шеи.
- Я все же надеюсь хоть сколько-нибудь еще прожить на свете, - сказал Леонард. – Продержаться достаточно… нет, просто надеюсь защищать мою Феодору и ее детей сколько смогу.
Мелетий кивнул, не сводя глаз с критянина: он, конечно, давно знал и то, что Леонард не отец детям Феодоры.
- А потом что? – спросил он. – Предположим, что ты… что будет с твоими женщинами и детьми, когда тебя убьют?
На мгновение Леонарду представилось, что Феодора и Феофано погибают страшной смертью; потом он представил их в руках Валента Аммония, и это показалось еще страшней.
А Фома Нотарас? Его слезливое письмо ничего не значило! Именно такие люди в Риме становились самыми страшными тиранами, когда им развязывали руки!
- Я не знаю, что будет с ними, - серьезно сказал Леонард. – Я не в силах об этом думать, - прошептал он, прикрыв глаза.
Мелетий улыбнулся и, наклонившись к другу, положил руку на его обнаженный локоть.
- Я все же думаю, что ты можешь еще прожить долго, - сказал он. – Главное – захотеть этого. Я ведь знаю, что истинные герои, вроде тебя, каждый день внутренне готовят себя к смерти, - покачал головой киликиец. – Потому они себя и выдают. У тебя, я давно заметил это… сильна воля к смерти, как у прирожденного воина.
Оба на некоторое время замолчали: Мелетий - оценивая положение, а Леонард просто с мрачной безысходностью. Потом опять заговорил хозяин дома.
- Конечно, сейчас ты опасаешься Констанции, - сказал Мелетий. – Но пока не бойся. Я почти уверен, что она не догадалась, хотя, конечно, с самого начала зачислила вас в еретики… Но моя супруга всегда была хуже осведомлена о делах Византии, чем я. Ты же знаешь, женщина всегда женщина.
Он посмотрел на Леонарда.
- Ее мысли больше всего занимает собственный дом.
Леонард безмолвно кивнул.
- Ты прав в том, что моя жена с самого начала крепко невзлюбила вас, и поняла, что вы скрываете правду о себе и самим своим существованием угрожаете святому престолу римской церкви… но, я думаю, Констанция еще долго не осмелится тронуть вас, хотя и желала бы, - усмехнулся Мелетий.
- Почему? – спросил Леонард напрямик.
- Потому что мать наша церковь – безжалостная и слепая мать, - вздохнул Мелетий: он перекрестился католическим крестом, посмотрев своими светлыми глазами в высокое синее небо. – Слава богу, что я так неблагонадежен! Даже несмотря на то, что род Моро стар, богат и поддерживает курию, всем в Ватикане известно, какой я плохой католик и каковы мои друзья. Нас, однако, не трогают, пока мы не возмущаем спокойствия... и пока Ватикану выгоднее дружить с нами, чем святой водой и огнем изгонять из нас дьявола. Ты ведь сам знаешь, какое это прибыльное дело, – еретиков, как и следовало ожидать, более всего обнаруживается среди состоятельных и влиятельных людей.
Мелетий посмотрел на критянина смеющимися глазами Эзопа*.
- Вы можете стать последней каплей, которая переполнит чашу терпения церковников, - сказал он. – К счастью, моя жена не настолько фанатична, чтобы разучиться трезво думать, что случается со многими папистами. Если Констанция донесет на вас в церковный суд, это погубит нас самих и наших детей, особенно потому, что мы богаты и оставили детям порядочное наследство, - вздохнул киликиец.
Леонард разволновался.
- Мелетий! На что я обрек тебя, - воскликнул он вполголоса. – Прости…
Мелетий вскинул руку.
- Ты этим оскорбляешь меня! – воскликнул он, сдвинув седые брови. – Ни слова больше!
Седовласый Мелетий выпрямился и, вдруг утратив мирный благолепный вид, стал словно бы сильнее и значительнее.
- Я сам себя обрек, - сказал киликиец с какой-то даже горделивостью. – И давно пора. Но мы еще повоюем!
Леонард встал.
- Однако, если этого не сделает Констанция, - произнес он, - это может сделать кто-нибудь другой!
- Из моего дома – никто, - быстро и убежденно ответил Мелетий. – Все мои слуги, родившиеся или долго жившие здесь, понимают, что значит Ватикан, лучше тебя! А со стороны… все-таки все мы были очень осторожны, особенно потому, что сразу поняли друг друга, - усмехнулся киликиец. – Нет, мой дорогой Одиссей… или Гектор, - закончил он. – Думаю, что ты вовремя приехал в Рим и вовремя его покинешь. И успеешь насладиться своей возлюбленной.
Он улыбнулся с легкой завистью человека, который сам не испытал подобного вулканического чувства – будучи попросту иначе устроен.
- Я искренне рад за вас. Мне еще не доводилось встречать женщин, подобных твоей московитке, - и не сомневаюсь, что Феофано гораздо…
Мелетий осекся.
Конечно, он подумал о том, что одно время повторялось всеми, до кого донесся слух из-за моря, - будто бы Феодора и Феофано диас, любовницы-соратницы, как в древнем Лакедемоне. И, узнав обеих даже немного, готов был поверить этой молве.
Леонард знал, что сам Мелетий имел куда менее невинные пристрастия, чем две подруги-амазонки, - к юношам. Мужеложство, имевшее совершенно итальянский характер: не любовь, порожденная суровыми военными буднями, а распущенность.
Их с Мелетием дружбе это, однако, никогда не мешало.
Мелетий неожиданно помрачнел: он спрятал руки в длинные рукава белой рубашки и скрестил их на груди – таким же движением, как Леонард; только у него это вышло как у черепахи, убирающейся под панцирь.
- Цецилия… она убита? – спросил он вдруг. – Ее дети знают?
Леонард долго молчал. Кто мог навести Мелетия на такую мысль? Он подозревал, что Мелетий встречался с…
- Может быть, и так, - наконец сказал критянин. – Мне неизвестно, как умерла Цецилия Гаврос.
Мелетий кивнул.
- Все равно что убита, - усмехнулся он. – Я догадался, что все семейство Аммониев перешло на сторону турок, кроме этих двоих, брата и сестры… София бежала из гарема, не так ли?
- Так, - ответил Леонард. – Но из Аммониев не все предатели.
И он коротко пересказал Мелетию то, что уже нечего было скрывать. Мелетий слушал очень внимательно, кивал; и, казалось, цепкий его ум с каждым словом Леонарда приобретает все больше зацепок, за которые может ухватиться.
Потом Мелетий спокойно встал и одернул свою длинную рубашку: на ней были вышиты серебром лики каких-то святых с нимбами.
- Я очень признателен тебе за этот рассказ… наконец-то ты утолил мое любопытство, великий путешественник и сказитель, - он покосился на Леонарда снизу вверх. – Я все эти недели ждал от тебя хотя бы малой правды о вас и о нашей империи.
Леонард улыбнулся.
- Прости, если можешь… мне следовало открыться сразу.
Мелетий отгородился от извинений рукой.
- Я все понимаю… понимаю, дорогой друг. Но теперь идем, нам нужно спешить. Констанция, конечно, уже увидела, что нас нет.
Он помешкал, стоя лицом к лицу с Леонардом, - может быть, им еще долго не представится случая поговорить по душам!
- И я никогда не забуду, чем обязан тебе, - наконец произнес киликиец. - Если бы не ты, я не нажил бы себе богатства и не женился на столь знатной госпоже, как Констанция, - улыбнулся Мелетий. – Ты ведь сам понимаешь, какая это…
Удача? Бесспорно, великая удача: даже если Констанция Моро после свадьбы оказалась такова, что Мелетию пришлось прятать от нее своих друзей… и мальчиков, которые появлялись в доме и исчезали. А может, и не исчезали, если были слугами дома, - продолжая служить хозяину и хранить молчание.
- Я тоже никогда не забуду, чем обязан тебе, - проникновенно сказал Леонард.
Мелетий ласково кивнул, погладив его по руке.
- Надеюсь, ты будешь так же охотно принимать меня, как я принимал тебя.
Леонард слегка нахмурился от этого жеста и этих слов – но лицо Мелетия уже было безразлично-любезным.
- Если ты не сможешь отселить детей Цецилии вместе с мужем старшей дочери в ближайший месяц, я буду рад… Ты ведь знаешь…
Леонард кивнул.
- Спасибо, мой друг.
Он шагнул в сторону, намереваясь вернуться в дом; но тут в отрешенном взгляде Мелетия опять появился блеск, и он, повернувшись к другу, живо произнес:
- А госпожа Метаксия Калокир…
Мелетий уже опять употреблял привычное, безопасное имя.
- Госпожа Метаксия пока поживет у нас, под моей опекой, - ответил Леонард.
Мелетий кивнул. А Леонард подумал, что этот киликиец слишком проницателен. Хотя разве сам он не отец троих детей, при всех своих пристрастиях?
Они вернулись в дом, где сразу столкнулись с Констанцией. Госпожа наградила Леонарда таким красноречивым взглядом, что он вспыхнул; и подумал – уж не закрались ли ей в голову совсем нечистые подозрения?
Но уж лучше даже такие подозрения, чем ей узнать правду…
- Мелетий, где вы пропадаете? Я тебя давно ищу, - нетерпеливо сказала госпожа дома, обратившись к мужу и обходя вниманием комеса. – Помоги мне с дорожными припасами для гостей.
- Позволь мне помочь, госпожа, - вступил тут Леонард. – Я рассчитаю все, что нам нужно: только самое необходимое.
Констанция взглянула на него своими серыми глазами с изумлением и возмущением, точно комес вмешался не в свое дело, - конечно, ведь это она была здесь богиней-жизнеподательницей и хозяйкой всех судеб!
Леонард низко поклонился.
- Я никогда не забуду вашей доброты, - сказал он, по-римски переходя на "вы".
Констанция долго не отвечала, словно даже не услышала, - потом чуть улыбнулась, и взгляд немного потеплел и подобрел.
- Бог воздаст мне в Своей неизреченной милости, если я это заслужила, - сказала римлянка: и перекрестилась слева направо.
Леонард еще раз поклонился; а потом шагнул к хозяйке, по-прежнему безмолвно изъявляя готовность ее сопровождать. Констанция была все еще немного недовольна, но теперь не возразила. Они ушли вдвоем, оставив Мелетия в тягостных раздумьях – он смотрел им вслед, потирая подбородок и переминаясь с ноги на ногу.
- Бедный мой Гектор, - прошептал он наконец. Потом покачал головой и торопливо ушел, помогать людям комеса с лошадьми.

Спустя два часа наконец все было готово. Все были в сборе – проводить уезжающих вышли хозяева и дочь Юлия, которая как раз приехала из дома своего мужа навестить мать. Это была юная женщина, очень похожая на Констанцию, но приятнее ее лицом – может, потому, что в ней было больше греческой мягкости; и волосы были светло-каштановые и волнистые, как у Мелетия в молодости.
Сыновья Гавросов, младшие дети, учились вдали от дома – всем мужеским и всем латинским наукам…
Леонард на прощанье обнялся с Мелетием; хозяин поцеловал руки всем трем госпожам, последней – Софии.
- Если будет нужда, вполне рассчитывайте на меня, - прошептал он своей далекой византийской родственнице.
И София искренне улыбнулась киликийцу – такая улыбка на ее лице появлялась нечасто.
Феодора села в повозку после Феофано, которая теперь на солнце, на свету, постоянно куталась в шаль. Московитка посмотрела в окно, прежде чем задернуть занавеску, - и неожиданно встретилась взглядом с Констанцией: взгляд этот поразил ее в самое сердце.
Серые глаза римлянки были как у патрицианки в цирке – в тот миг, когда она указывает пальцем в землю, приказывая добить поверженного гладиатора. Если бы Феодора подобрала слова, то назвала бы такие глаза голыми – в них отражались все сладострастные палаческие чувства, которые domina дома Гавросов успешно скрывала все эти бесконечные недели.
Увидев, что Феодора заметила ее выражение, Констанция Моро едва заметно улыбнулась – точно так же, как улыбалась Леонарду в ответ на его благодарность.
Потом она отвернулась и, набросив на голову конец своей накидки из легкого газа, ушла в дом.

* Царь острова Итака, участник Троянской войны, прославившийся не только силой и отвагой, но и хитроумием. Был обречен на скитания по морям из-за противоборства с Посейдоном; но даже после благополучного возвращения домой, к верной жене Пенелопе, не обрел мира. Есть несколько версий его смерти, разных и трагических.

* Согласно Гомеру, под стены Трои сражаться за троянцев пришла также царица амазонок Пентесилея со своими воительницами: где и была убита.

* Полулегендарный греческий поэт-баснописец.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 26 апр 2014, 20:53

Глава 137

- Он нас расселит – и тебя к себе возьмет, конечно? – спросил Мардоний, когда они с Микиткой остались вдвоем в новом чужом доме.
Микитка отвернулся, пощупал резную дубовую панель на стене, погляделся в высокое посеребренное зеркало – зеркало отразило безбородого, как всегда… он каждый раз, как ни глупо, глупо надеялся, что увидит другого человека!
- Расселит, брат, и меня возьмет… так оно и лучше, ты ведь сам знаешь. Я пойду к своим, ты к своим!
Мардоний вдруг бросился к нему, схватил и обнял: уже с мужской силой и горячностью, а не юношеской.
- А ты мне разве не свой? – прошептал он. – Ты больше свой, чем все другие! Чем мой брат!
Он поцеловал московита несколько раз – в щеки, в губы; потом всхлипнул.
- Ну, будет… Будет, - Микитка с усилием, сам прослезившись, отстранил от себя сына Валента. Посмотрел ему в глаза и увидел, сколько в этом юноше отцовского, бесшабашно-македонского и страстного – даже больше, кажется, чем в старшем брате!
- Пора жизнь жить… И сестре твоей, и тебе, - сказал евнух. – Ты, глядишь, тоже скоро женишься… А я ведь у тебя всегда буду, никуда не денусь!
- Куда мне тут жениться! – сказал Мардоний.
Микитке не пришлось - и никогда уже не придется решать это для себя; а Валентов сын живо представил итальянских девиц, из которых придется выбирать. Его узкие губы дрогнули с выражением отцовской презрительной гордости.
- Да ведь тут наверняка есть гречанки, - сказал Микитка. – В Риме и Анцио, может, и мало… зато в Венеции куда больше! Ты подружи получше с господином Мелетием, он тебе живо кого-нибудь сосватает!
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.
- Не всегда же нас будут там караулить, - сказал евнух.
- Всегда, - вдруг сказал Мардоний с какой-то ненавистью – к отцу? Или, может, к тому, что жизнь так устроена?
- Пока Валент жив, он нас не забудет и в покое не оставит, я его знаю!
- Ладно Валент, - сказал Микитка.
Он быстро подошел к окну и раздернул занавески, выглянув во двор: будто опасался, что их могли услышать оттуда.
Микитка обернулся – солнце осветило его красивое и суровое лицо, от ветра затрепетали русые волосы надо лбом, перехваченным узким ремешком.
- Констанция еще хуже, она не забоится, хоть и жена! У нее римский бог… а знатные жены, когда крепко уверуют и крепко возьмут что-нибудь в голову, бывают куда опасней мужей, - сказал он. – Потому что знатные мужи все равно идут и убиваются – а знатных жен не трогают до самого последнего часу, пока совсем не припрет…
- Это у христиан, - сказал Мардоний.
Микитка поднял голову, сложив руки на груди.
- Пусть у христиан, у греков, у итальянцев, - согласился он. – А ты хочешь к туркам? Как отец хочешь быть?..
- Нет, - сказал Мардоний сурово. – Как отец – ни за что!
Юный македонец поправил черные волосы, собранные в хвост, будто у гордого коня, - теперь Мардоний уже мало походил на евнуха, как когда-то: в нем играло мужество… просыпались дремавшие в детстве задатки, может быть, совсем недобрые.
Тут вдруг раздался стук в дверь. Мардоний вздрогнул; потом торопливо пошел открывать.
На пороге стояла Феодора, одетая в белую тунику со свисающими рукавами и волочащимся по полу подолом; темно-русые волосы, заплетенные в косу, на голове придерживала серебряная сетка, на груди висело золотое ожерелье царицы Парисатиды.
Как долго можно таиться, подумал Мардоний. Мы тут уже давно как на ладони у всех шпионов!
Он отступил и поклонился, приглашая госпожу в комнату. Она улыбнулась и, шагнув внутрь, зашуршала чем-то, что держала под мышкой.
- Я вам вашу книгу принесла, - сказала она. – Забыла совсем!
- Оставь себе, госпожа, - быстро сказал Мардоний, решая и за себя, и за друга. – Оставь, она твоя!
В гостях у Гавросов они почти ничего не могли читать – Микитка, который вел себя и жил как простой слуга; и Мардоний, справедливо опасавшийся хозяйки, которая наверняка особенно пристально следила за Аммониями.
- Спасибо, - сказала Феодора. – Но ведь я ее вам не дарю. Даю на время, пока не дочитаете.
Она нахмурилась и покраснела, вспоминая поведение своей царицы. Потом улыбнулась, радуясь, что из драгоценнейших книг, которые они везли с собой, ни в Венеции, ни в Риме ни одна не пропала: в гостях у Гавросов Феодора и книги, и свои заметки убирала в сундук, запиравшийся на ключ.
Все книги, бывшие у них, Леонард Флатанелос с женой уговорились держать у себя – потому что не надеялись на юношей. Теперь только можно было разделиться и все разделить.
Феодора присела на сундук, в котором Мардоний и Микитка держали свои вещи.
- Давайте разберем, кому что, - сказала она, оглядывая друзей. – Ты ведь скоро уедешь, Мардоний.
Мардоний кивнул, не решаясь думать об этом будущем – когда он останется сам по себе, без своего друга, без могучего комеса, с беременной сестрой… И отчего Леонард Флатанелос так спешит избавиться от него? Может, затем, чтобы спутать планы противника – чтобы Валент подольше не узнал, где его дети?..
- А как же твой муж? А госпожа…. А Феофано? – спросил юноша.
Феодора улыбнулась.
- Они мне и поручили за всех разобрать… Леонард слишком занят сейчас, а царица отдыхает.
Феофано была сейчас с Марком. Мардоний, конечно, сразу понял; теперь уже о положении Феофано знали все.
Микитка подошел, готовясь помочь; Феодора не отказалась от помощи второго юноши-книжника. Микитка на удивление быстро научился разбираться в книгах и в истории не хуже образованного грека: может быть, торопился учиться… больше, больше, как сама Феодора.
Такие простые люди – простые русы, как Желань и Микитка, - всегда стремятся учиться сегодня, потому что завтра им могут не дать!
Феодора и Мардоний несколько раз сходили в гостиную, где все еще лежали неразобранные свитки и тома; спорили, но без злости, а с удовольствием ученых людей. Закончили разбирать спустя час, а может, и больше – никто не считал времени.
- Этого мало, конечно, - произнесла Феодора. – И позже пригласим Леонарда и Феофано, чтобы они свое слово сказали… А вы сейчас спускайтесь на ужин.
Она посмотрела на Мардония, потом на Микитку.
Русский евнух хотел было отказаться, напомнив, что он не ровня ей и Мардонию; что всяк должен знать свое место. Но потом подумал, что такая гордость может оскорбить Феодору и его друга.
"Хорошо будет, когда Мардоний уедет, - невольно подумал сын ключницы. – Никто меня больше не будет в господа тащить и с господами сажать! Леонард все понимает, а Мардоний никак не хочет!"
Но пока он только улыбнулся и поблагодарил. Феодора ушла; и друзья спустились через небольшое время.
Трапезная походила на обеденный зал в доме Гавросов – была полностью обставлена, как и другие комнаты; даже камчатные* скатерти и дорогую посуду хозяева оставили им. Новые хозяева знали, что предыдущие господа, родовитая итальянская семья, были вынуждены поспешно съехать… может быть, из-за гонений; и уступили им дом со всем добром вдвое дешевле, чем можно было ожидать.
И даже некоторые слуги остались – вместе с людьми, которых привезли с собой Леонард и его семья, составится приличная обслуга.
Конечно, все понимали, что это может выйти им боком – дурная слава, висящая над домом; как и слава семейства Гавросов. "Тут уж или сиди тихо и соси лапу – или живи как князь, но тогда уж по-княжески и выставляйся, и пируй широко, и дерись!" - подумал Микитка.
Интересно, сколько знают слуги дома о прежних своих хозяевах? И сколько они скажут, если их спросить?
Он посмотрел на Леонарда Флатанелоса, который смеялся, поднимая золотой кубок, как самый счастливый на свете человек. "Вот человек, у которого царствие Божие внутри", - подумал евнух.
Из своей семьи он был за столом, вместе со старшими, один – конечно, Леонард и Феодора понимали, как Микитке это неловко; но ему придется потерпеть, пока здесь Мардоний Аммоний со своим упрямством. Комес сидел рядом с женой, по левую руку от него – Феофано; и София была тут, рядом с братом. Муж ее не появлялся. Артемидор такой человек, который унижения не потерпит.
Он не даст Софии вытащить себя в господа, потому что понимает, кто он такой… но и жену за собой вниз не утянет.
У них так и будет разлад всю жизнь, как у Мелетия с Констанцией, подумал Микитка.
После ужина все быстро разошлись, будто стеснялись друг друга, - или торопились делать семейные дела, которые не могли вершить под кровом Гавросов. Феодора осваивалась в доме, как полная и законная его госпожа: ходила по комнатам, посетила погреб и кухню; смотрела кладовые, проверяла ключи, беседовала со слугами… здешние слуги говорили только по-итальянски, в отличие от понимавших по-гречески людей Гавросов. Может, конечно, оно и к лучшему.
Потом она навестила детей, которые уже спали: Магдалина дремала сидя, привалившись к стене около кроватки Александра. Феодоре вдруг стало стыдно, что она могла когда-нибудь в чем-нибудь подозревать эту женщину.
Когда она поднялась к мужу, была уже глубокая ночь.
Леонард спал, на нем была одна белая рубашка, ворот которой завязывался на груди. Сейчас ворот был распахнут… креста на Леонарде не было. Неизвестно почему, Феодору это болезненно укололо. Она не знала, сохранился ли еще у Леонарда крест, и не спрашивала об этом; в последний раз крест его она видела на Крите, в день их венчания.
Когда жена прилегла рядом, Леонард пошевельнулся и открыл глаза; он улыбнулся, потом привлек ее в объятия.
- Как же я тебя ждал, - прошептал он.
Феодора пошарила по своему телу и сорвала рубашку; Леонард стал ласкать ртом ее грудь, живот, спустился ниже. Феодора вцепилась в льняные простыни; потом, изнемогая, чуть не схватила мужа за волосы, чтобы прервать мучительное блаженство. Он поднялся и лег на нее; повинуясь ее рукам, тоже сорвал рубашку. Он владел ею; но и сам принадлежал ей, нагой в ее объятиях, могучий и беззащитный.
Потом они легли лицом к лицу, улыбаясь друг другу; спустя некоторое время все же прикрылись, одновременно пожелав этого целомудрия.
"Как же мы похожи… Леонард мой мужской двойник, как Феофано двойник женский! - почти в испуге подумала Феодора. – Но ведь мужчина так недолговечен!"
- Я так и не побывала в библиотеке, - прошептала она, подложив локоть под голову.
Леонард погладил ее по волосам.
- У тебя на это сколько угодно времени. Хотя не думаю, что эта библиотека так богата, как была ваша в Морее, - улыбаясь, сказал он. – Наверняка там были только хозяйские счета, бумаги… Библия и сочинения христианских учителей… и все это увезено.
- Ну, может, есть еще стихи, новеллы… или переложения греческих сказок, - улыбаясь, прибавила жена.
Потом она отвернулась от Леонарда.
- Что-то же заставило хозяев уехать, - пробормотала московитка.
Леонард привлек ее к себе.
- Ну почему обязательно инквизиция? – прошептал он. – Могло быть что угодно…
Феодора молча закрыла глаза.
Леонард продолжал гладить ее по голове, по плечу; их руки встретились, пальцы переплелись, но они долго не спали и не произносили ни слова.
- А ты знаешь, я ведь отняла Александра от груди еще у Гавросов… потому, что молоко перестало, - вдруг сказала Феодора. – Хотя так бывало и раньше, потом приходило снова...
Леонард сжал ее руку.
- Что?..
Конечно, он понимал, что это может значить: Леонард, хотя и не каждую ночь проводил с ней, знал все, что составляло сокровенную жизнь его подруги.
Феодора обернулась к нему и кивнула.
- И ничего не было с тех пор.
Леонард не улыбнулся, не был охвачен никаким порывом… только теснее привлек ее к себе, и глаза, глядящие на нее, стали глубокими, как море. Они закрыли глаза и поцеловались долгим поцелуем.

В это время и Феофано лежала в объятиях своего любовника. Она лежала к нему спиной, и Марк гладил ее живот, который начал округляться, целовал шею.
- А какую фамилию ты ему дашь? У него ведь будет фамилия? – вдруг спросил спартанец: ему впервые пришло это на ум.
Феофано обернулась к Марку с такой улыбкой, точно его слова ее позабавили.
- Какая же фамилия у него может быть, кроме моей, Калокир? – ответила она. – У тебя ведь нет никакого имени, кроме собственного!
Марк отнял руки и перекатился на спину.
- Да, я прост, безроден, - глухо сказал он.
Он долго глядел в потолок, подложив руки под голову; Феофано молча рассматривала любовника, сжав губы.
- Послушай, - сказала она наконец. – Тебе мало того, что ты, заронив в меня семя, овладел моей жизнью? Ты разве не видишь, как…
Грозовые перекаты в ее голосе заставили спартанца дрогнуть, как он не дрогнул бы ни перед каким врагом; Марк быстро повернулся к возлюбленной.
- Прости, - прошептал он.
Они долго всматривались друг в друга, точно в незнакомцев; Феофано загадочно улыбалась. Вдруг Марк отвел глаза.
- Я помню, ты сама рассказывала, - проговорил он, - что амазонки, чтобы иметь детей, брали к себе мужчин, которых потом изгоняли или убивали…
Феофано фыркнула; потом рассмеялась, хотя ее любовнику было совсем невесело.
- Мой дорогой, мой любимый дикарь, - наконец сказала она с глубоким чувством. – Амазонки никогда не существовали, Александр грезил ими, пока еще не обошел целый свет и не разуверился в сказках!
- А раньше ты говорила иное – что они могли бы и быть, - возразил Марк. Лаконец помнил назубок все, что услышал от своей царицы.
Он вздохнул.
- И если раньше амазонок и не было, сейчас они есть! Сказка, в которую долго веришь, становится былью… я теперь знаю. Как стал богом на земле Александр. Как Христос пришел на землю и стал творить чудеса… хотя, может, Христос и жил совсем не так, как о нем рассказывают, и говорил не то, и делал совсем другое!
Лаконец повернул к ней голову. С губ Феофано сошла улыбка: она не ожидала от него таких слов.
- Ты же знаешь, что я твоя, - сказала она.
Марк вздохнул и улыбнулся. Он знал, что она лжет: но стало невыразимо хорошо оттого, что Феофано, сама Феофано, так лжет ради него!
- Иди сюда, - Феофано привлекла воина к себе, и он обвил ее руками, как они лежали, лицом к лицу. Конечно, он уже давно не мог ложиться на нее; и очень долго еще не сможет.

София со своим мужем и братом получила собственный дом, - в предместьях Рима, поближе к итальянской столице, - через полтора месяца после того, как Леонард с семьей переехал под Анцио. Этот домик был гораздо скромнее, и клочок земли, отошедший супругам, оказался куда меньше; но ведь и содержать им приходилось гораздо меньше людей, чем комесу.
Однако и скрыться, в случае нужды, они могли бы намного легче… сколько таких же хозяйств, похожих одно на другое, они насчитали в округе, когда ездили смотреть дом!
Сын Валента долго прощался со своим побратимом: обоим было очень трудно расставаться. Только сейчас они поняли, как трудно!
- Мы ведь останемся рядом, и сможем ездить в гости, - сказал Микитка. – Ты только пиши, не забывай!
- Еще бы я когда-нибудь забыл! – воскликнул Мардоний.
И он вдруг высказал странную и трогательную просьбу – захотел, чтобы Микитка отрезал ему на память локон своих русых волос, который Мардоний будет всегда носить при себе.
- А я тебе подарю свои, - горячо сказал он.
Микитка хмыкнул.
- Ну просто с невестой прощаешься, - заметил он.
Земляно-смуглое лицо македонца залил румянец обиды; а Микитка спохватился. Сколько раз он давал себе слово, что не будет высмеивать обычаи греков! Даже те, которые запретило христианство, и которые противны природе и воспитанию русских людей!
Он отрезал у себя прядь волос и, перевязав ее синей лентой, которой стягивал волосы, подал Мардонию, стараясь не улыбнуться. Мардоний поцеловал русый вьющийся локон и прижал к сердцу.
- Теперь я счастлив! – воскликнул он.
Он спрятал локон на груди, между рубашкой и красной верхней туникой, с отрезными рукавами; потом бросился евнуху на шею и поцеловал его в губы. Микитка не уклонился.
Мардоний отрезал у себя угольно-черную прядь и проследил с жадностью, как Микитка прячет ее на груди, подобно ему самому.
Потом Мардоний еще раз заглянул Микитке в глаза… отцовскими чернущими глазами… и, сияя улыбкой, бросился прочь из комнаты. Ему, как всякому юноше, не терпелось увидеть новое и зажить новой жизнью, что бы он ни оставлял позади!
Микитка улыбался грустной и доброй улыбкой, прислушиваясь к топоту; потом подошел к двери, когда Мардоний уже сбегал по лестнице. Тот услышал и обернулся – и, остановившись, помахал другу рукой.
Микитка махнул в ответ - и, отступив назад в комнату, закрыл за собой дверь.

* Камка – старинная шелковая узорчатая ткань.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 30 апр 2014, 21:55

Глава 138

Еще до того, как они разделились с Аммониями, Феодора подошла к Евдокии Хрисанфовне.
- Матушка Евдокия Хрисанфовна, - сказала она. – Я за честь почту, если ты будешь носить мои ключи.
Евдокия Хрисанфовна долгим зорким взглядом посмотрела на госпожу; будто бы слегка удивилась, трудно было сказать, - но отвечать не торопилась.
- Будешь моей ключницей? Я не справляюсь одна, - сказала Феодора. Улыбнулась извиняющейся улыбкой.
Сколько бы Феодора ни училась, как бы ни возвысилась, она все равно чувствовала себя младшей перед этой женщиной.
- И ты мне счастье принесешь, если будешь хранить мои ключи, - прибавила хозяйка и слегка покраснела. – Ты ведь понимаешь по-итальянски?
- По-итальянски понимаю, как по-гречески, - и читаю, и пишу, - спокойно ответила Микиткина мать.
Некоторое время стояла тишина, которую Феодора не решалась прервать.
- А кормилец наш что говорит? – спросила Евдокия Хрисанфовна.
- Леонард сам просил… то есть сразу согласился, когда я предложила, - сказала Феодора и покраснела еще жарче.
Ключница бояр Ошаниных медленно кивнула.
- Что ж, буду служить, госпожа. Коли нужна тебе, рада постараться.
Феодора вдруг вспыхнула.
- Ты меня не кори, пойми меня! – воскликнула она, сама от себя такого не ожидая.
Она неожиданно ощутила себя ужасно виноватой – непрощаемой. Будто сама Русь в лице этой женщины ходила по ее дому, заглядывала в комнаты и в души нестареющими серыми глазами…
Ключница покачала головой.
- Я тебя не корю, госпожа. И не след тебе так со мной, служанкой, говорить, и передо мной виниться, - сказала она.
Они посмотрели друг другу в глаза.
- И как мне забыть, что мы ваши милостники, должники по гроб жизни - а вы спасители наши! – вымолвила Евдокия Хрисанфовна. – Ты ли это забыла?
Между двумя русскими женщинами повисла тишина.
Феодора не забыла – и Евдокия Хрисанфовна тоже помнила; и обе помнили и понимали много больше, чем сказали.
Наконец Феодора, не выдержав такого молчания, опустила глаза и сцепила руки на животе.
- У меня, кажется, опять ребенок будет, - сказала она, отчего-то ощутив мучительную потребность в этом признаться.
- Пошли тебе Бог, - спокойно, ласково ответила Евдокия Хрисанфовна.
- А твои… твои сыновья здоровы? – спросила Феодора. Она не слышала, чтобы в доме кто-нибудь болел; но ведь ей могли и не сказать!
- Здоровы, слава богу, - ответила Евдокия Хрисанфовна.
Они улыбнулись друг другу, теперь ясно и тепло. Евдокия Хрисанфовна взяла связку ключей, которую хозяйка положила на лавку, и прицепила ее к поясу – как когда-то давно ходила по московскому терему своего господина. Поклонилась Феодоре, достав рукой пол.
- Буду стараться, матушка боярыня.
Феодора смотрела на нее так, будто молила о чем-то. И Евдокия Хрисанфовна поняла – все еще красивое и гладкое лицо ее еще больше украсила улыбка.
- Ты нашу речь помнишь, - сказала она, поглядев в глаза госпоже. – И душа наша в тебе светится.
Евдокия Хрисанфовна неожиданно крепко взяла молодую хозяйку теплой сильной рукой выше локтя.
- А свои ключи… сама береги! – вдруг приказала она: и рабыня Желань сразу поняла, о каких ключах речь. От ее сердца и души – ее записок, философских сочинений, запертых в сундуке…
У амазонки на глазах выступили слезы. А мать русского евнуха перекрестила ее, потом еще раз поклонилась и ушла, звеня ключами и шелестя широким – богатым, как говорили в Италии, платьем.

Феодора и вправду опять была в тягости. Леонард, казалось, достиг полноты своего счастья – счастья человека высочайшего мужества и богатейшей души, блаженство которой заключается в ней самой и ее способности к творению, любви и подвигам. Лучший комес императора говорил, что будет очень рад и сыну, и дочери от Феодоры: и, конечно, это было так. Но сын, наследник от любимой женщины, был бы вершиной его существования.
Феодоре казалось, что ее жизнь развалилась напополам, словно разделилась морем, которое они пересекли, плывя в Италию. Первая половина – с патрикием Нотарасом, с царицей амазонок, с Валентом, - была ее византийская жизнь, которая шаталась, как дворец на подгнивших опорах; и крушения которой Феодора ожидала каждый день, живя словно бы в долг.
Вторая же половина жизни русской полонянки, - итальянская, принадлежавшая комесу Леонарду Флатанелосу, которого в Европе называли бы корсаром, - началась только что…
Ждать ли ее крушения? Прочно ли стоит этот венецианский дворец на своих сваях* – не слишком ли много долгов наделал каждый из них, спасшихся? Заслужили ли герои покой, хотя бы ненадолго?
Но пока они наслаждались спокойствием – все три госпожи бестревожно ждали своих детей; у женщин было много домашних забот, в которых они помогали одна другой и забывались. Мужчины, не занятые работой в поле и в доме, упражнялись с оружием во дворе, валяя друг друга до пота и крови. Феофано нередко с наслаждением наблюдала из окна, как дерется ее Марк, мерившийся силами со многими; к лакедемонянке присоединялась и Евдокия Хрисанфовна, хотя представить этих женщин объединенных общими чаяниями было прежде почти невозможно. Ключница подбадривала своего мужа, старого императорского этериота, и радовалась за него - Ярослав Игоревич, который, казалось, начал сдавать, порою даже одолевал спартанца в схватке.
Сам хозяин дома тоже постоянно упражнялся с мечом – и с луком; который раздобыл себе вскоре после того, как они обжились в новом доме.
Леонард давал пострелять из лука обеим воительницам, у которых чесались руки опять попытать оружие, несмотря на свое положение. Комес, Феодора и Феофано стреляли во дворе, в кольца, приделанные к столбам: как когда-то стрелял Одиссей, состязаясь с соперниками, тщившимися отобрать у него трон после возвращения домой. Конечно, оставшиеся после старых хозяев слуги все это видели; но едва ли они кому-нибудь скажут.
Точно так же, как в доме Мелетия Гавроса.
Несколько раз Леонард уезжал в Рим, повидаться с Мелетием и с другими друзьями и полезными людьми; критянин возвращался с нужными в хозяйстве вещами и подарками своим домашним. Однажды комес привез целую сумку книг для пополнения библиотеки своей возлюбленной: развязав эту котомку и ознакомившись со свитками, Феодора изумилась, как Леонард не попался инквизиции. Критянин только засмеялся – сказал, что рыбы в Риме развелось слишком много, а ловцов не хватает, и сети церковников рвутся.
Мардоний наведывался к Флатанелосам каждую неделю – вначале; потом стал приезжать реже. Но они с Микиткой часто писали друг другу и очень друг без друга скучали – Мардоний увлекся мужскими занятиями, приучая себя к оружию и к коню, как истинный македонец и сын своего отца; в письмах он описывал свои прогулки и успехи и очень сожалел, что друг не может к нему присоединиться и состязаться с ним.
Если бы даже Микитка был воин, он не смог бы проводить столько времени на виду и в таких шумных занятиях – слишком был заметен, даже заметней женщин-воительниц.
"А не будь я евнух, из нас бы точно вышел диас – пара, как у наших знатных жен: я бы полюбил его не только сердцем, но и страстно, как Мардоний меня… и Мардоний соблазнил бы меня", - размышлял Микитка, которого бросало то в холод, то в жар от таких мыслей.
Бывший паракимомен императора вовсе не так высоко ставил свою стойкость – и в подобные минуты радовался своему увечью.
О Фоме Нотарасе не было ничего слышно, как и о других врагах. Леонард говорил жене и Феофано, что старался разузнавать о Фоме, бывая в Риме; но тот сгинул бесследно, как тогда, на Проте.
- И, конечно, затем, чтобы объявиться, когда посчитает нужным, - мрачно говорил критянин. – Я недооценивал вашего патрикия, теперь и я это признаю!
Через четыре месяца после того, как они поселились под Анцио, у Феофано начались роды: точно в срок, как она высчитала. Лакедемонянка была спокойна – ее любовник волновался гораздо больше.
Феодора и Магдалина, вместе с домашним врачом, помогали царице. Феодора очень опасалась трудных родов – несмотря на здоровье и силу своей госпожи; сорок лет все же не шутка.
Но все прошло прекрасно: хотя и дольше, как думала сама Феофано, родившая двоих детей, из которых даже первенец появился на свет быстро. Теперь она промучилась два часа – хотя и гораздо меньше, чем слабые роженицы, и в самые трудные минуты ругалась как солдат вместо стонов и жалоб. Когда схватки участились, Феофано вдруг потребовала, чтобы ее подняли с постели и начали водить под руки: царица амазонок не могла бездействовать и принимать муки как Ева!
Магдалина, хотя ужасалась требованиям роженицы, подчинилась им, как и Феодора. И наконец Феофано, присев и скорчившись, вытолкнула оглушительно вопящего красного младенца, с головой, покрытой густыми черными волосами. Это оказался мальчик, который еще долго кричал и молотил по воздуху ручками и ножками, заявляя о себе миру: настоящий буян, спартанец, вояка…
Марк, ворвавшийся в комнату с первым криком младенца, издал боевой клич и, схватив сына на руки, вознес его к потолку. Марк смеялся; посмотрев на царицу, встретил ее изнеможенную и счастливую улыбку.
- Как ты назовешь его? – воскликнул лаконец.
- А как бы ты хотел? – спросила в ответ Феофано.
Марк растерялся; он не ожидал, что ему доверят это решать. Посмотрел на Феодору.
- Я знаю, - ни на миг не растерявшись, сказала московитка. – Назовите Леонидом… в честь одного из моих спасителей, моих славных фессалийцев… и незабвенного героя Фермопил! Какое еще имя лучше подойдет сыну Мореи и двух таких лакедемонян, как вы?
- Я согласен, - немедленно сказал Марк.
Феофано, встретив взгляды своего любовника и любовницы, кивнула.
- Я слышала, что и у итальянцев имена повторяются из рода в род… но вы превосходно решили. Пусть будет спартанский царь.
Она приложила сына к груди, а Феодоре стало боязно: не унаследует ли этот Леонид судьбу обоих своих предтеч? Но имя уже было наречено.
Марк долго смотрел на свою возлюбленную и сына; он не заметил, как обнял Феодору за плечи, и московитка тоже не почувствовала этого. Оба были слишком счастливы.
Потдм вдруг Феофано подняла голову и взглянула на свою филэ.
- А как ты назовешь своего сына?
Феодора ощутила, как Марк крепче прижал ее к себе; хозяйка посмотрела на Леонарда, появившегося в дверях, и тогда Марк отпустил ее.
Московитка спросила царицу:
- А почему ты думаешь, что у меня будет сын?
Феофано слегка пожала плечами; она теперь любовалась своим сыном, покачивая его на груди.
- А разве может быть иначе? – спросила лакедемонянка.
Феодора подошла к мужу, и он взял ее за руку, глубоко взволнованный происходящим, – совсем скоро и ему придется испытывать потрясение отцовства, первородства! Разве можно с чем-нибудь сравнить появление первого ребенка от любимой женщины?
- Пусть Леонард решает, - сказала хозяйка дома.
- Я бы… Если бы у нас родился сын, я назвал бы его Энеем, - произнес наконец комес. – Именем того, кто продолжил род троянцев, бежавших из погибшего царства… Потомками Энея считали себя римляне*…
Это было поистине спасительное имя – и как никто раньше до такого не додумался? Все сразу же почувствовали себя троянцами, убаюканными ложным чувством безопасности; и будто бы лишь сейчас различили вдали огонек истинной надежды.
- Я согласна, - тут же ответила Феодора.
- А если дочь? – спросил Леонард, посмотрев ей в глаза.
Феодора мотнула головой.
- Будет сын, я точно знаю.
Леонард улыбнулся и поцеловал ее в лоб; она прижалась к его сильной груди, закрыв глаза.

Через три месяца после Феофано разрешилась от бремени София – девочкой: мать окрестила новорожденную Зоей.
А через два месяца после Софии родила Феодора: на свет появился сын, Эней, чернокудрый и прекрасный собой, как его отец, но с голубыми глазами. Леонард сказал, что это, наверное, от его матери; хотя Феодора сразу же вспомнила, что такие же глаза были у Никифора Флатанелоса.
Счастливый супруг и хозяин дома достиг зенита своего существования. Ни о Фоме Нотарасе, ни о других врагах ничего не было слышно – две половины жизни рабы Желани разошлись широко, точно Сцилла и Харибда. Пожрут ли эти чудища корабль Одиссея – и может ли, спасая себя, Одиссеем прикинуться Гектор?..
Миновал почти год с тех пор, как Леонард Флатанелос ступил на сушу и распустил своих гребцов.
Комес сказал своему семейству, что ему опять пора выйти в плавание.

* Здания и сооружения Венеции, часто страдающей от наводнений, издревле строятся на сваях.

* Легенда, возникшая с нарастанием могущества Римского государства: существует несколько традиций изложения приключений Энея.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 04 май 2014, 17:52

Глава 139

- Я должен обеспечить вас – это главное, - сказал Леонард. – Вы знаете, что наша земля приносит недостаточно, и скоро мы истратимся: предстоят большие расходы…
Он обвел глазами старших женщин – Феодору, Феофано и Евдокию Хрисанфовну: к которым прежде всего и обращался, хотя в гостиной, где хозяин собрал всех, присутствовали и мужчины. Но именно женщины отвечали за хозяйство и детей, которых народилось так скоро и так много.
Евдокия Хрисанфовна задумчиво покивала, встретив взгляд господина: конечно, она, как заведующая хозяйством, знала все статьи расходов своих покровителей. Евдокия Хрисанфовна каждый день высчитывала, кому и сколько чего отпустить из кладовых, - Феодора, с позволения и благословения супруга, назначила старшую из русских женщин на главную должность в доме.
Леонард Флатанелос, как было заведено, взимал оброк - или, говоря новомодным европейским языком, арендную плату с крестьян, выращивавших в имении виноград и пшеницу. Считая, помимо платы за пользование землей, господскую долю урожая, выходило ровно столько, сколько потребовалось, чтобы покрывать каждодневные нужды. Соседи Флатанелосов занимались разведением овец, что было прибыльным делом, если его наладить: но Леонард не имел во владении ни достаточно овец, ни достаточно земли для выпаса скота… как и настоящего пристрастия к скотоводству или землепашеству. Управитель Гавросов давно обеспечивал все нужды и прихоти своих римских хозяев, выращивая виноград, другие фрукты, разводя скотину и пчел. Но Мелетий с самого начала был в гораздо более выгодном положении, чем его друг-флотоводец: у киликийца на содержании никогда не было столько людей, ему повезло купить гораздо более доходное имение… и он не скрывался, заводя нужные знакомства.
И киликиец, - тоже потомок пиратов, как и критяне, - был намного менее щепетилен, меняя свои убеждения в угоду сегодняшним нуждам: чтобы взять жену из рода Моро, Мелетий Гаврос не моргнув глазом перешел в католическую веру, которой прикрывался, будучи к ней довольно равнодушен, как и к вере греческой. Впрочем, таковы, как Мелетий, были и многие католические духовные лица, руководствовавшиеся прежде всего выгодой… которой они из своего господствующего положения могли извлечь очень много.
Среди христиан греческой веры таких людей было намного меньше: и Леонард Флатанелос, хотя и снял свой крест и женился на чужой жене по католическому обряду, оставался истинно православным христианином в своей искренности.
И Феодора, глядя на мужа, - как и Феофано, с которой они сидели держась за руки, - понимала, что, несмотря на все их бедствия, главной причиной, которая отрывала критянина от семьи, было его отвращение к оседлой жизни… глубокая любовь к морю, без которого извелись и все его люди: немало матросов комеса Флатанелоса, которых не удалось приставить ни к какому делу на суше, стали сварливыми и начали спиваться.
Глубокая любовь к своей жене и ребенку, которого она ждала, долго держала Леонарда на земле рядом с ней; но теперь он опять возжаждал опасностей и перемен, будучи такой же живокипящей натурой, как и Валент Аммоний. Комес намеревался опять приняться за дела, которыми занимался еще во времена империи без ведома своего государя, но во благо империи… теперь же во благо своей семьи и других греков и своих братьев по крови и духу: совмещая морскую торговлю и разбой. Все домашние Леонарда Флатанелоса это прекрасно понимали.
- Благородный разбой – это то, без чего еще не могла устоять никакая империя… хотя чаще бывает неблагородный, - улыбаясь, сказал Леонард жене, когда они остались наедине. – Но те, кто называет себя христианами греческой веры и апологетами божественной любви, должны действовать точно так же, как их враги… как крупные и зоркие хищники, которых пожрут другие, если они зазеваются.
Феодора пожала плечами.
- Это называется политикой… и это Византия, - сказала она, слегка поморщившись. – Не вижу здесь никакого христианства, только борьбу за земли, власть, богатства… кротким и смиренным мог быть только сам Христос, - прибавила она, рассмеявшись. – Спасителя распяли, и остальные продолжили жить, как только и могут жить люди!
- Кажется, я уже говорил, что христианский закон насадил не Христос: или, вернее говоря, не один только Христос, - заметил Леонард. - Общий закон развития людей, греческий… западный закон возник во времена Иисуса и утвердился повсеместно…
Он оборвал себя и замолчал.
Потом вдруг внимательно посмотрел в глаза жене:
- Ты веришь в меня?
Феодора кивнула.
- Как всегда, мой дорогой. Я знаю, что ты себя не обесчестишь… то есть не сделаешь ничего, что противоречило бы твоей византийской и критской нравственности, - улыбнулась она, вспоминая сомнительные дела, в которых участвовала с Леонардом задолго до того, как началась их любовь. – Может, мы, русы, действовали бы на твоем месте и иначе…
- Русы никогда не бывали на моем месте, - возразил Леонард, усмехнувшись. – У вас и добро, и зло свое собственное. Но ты права: я не изменю себе – а значит, и тебе, и нашему сыну.
Они поцеловались; потом обнялись, с наслаждением прижимаясь друг к другу.
- Долго тебя не будет? – шепотом спросила Феодора.
- Я поплыву в Испанию, - ответил Леонард. – Потом на Крит, в Кандию… Может быть, побываю в Византии. На это уйдет месяца четыре, не меньше: возможно, и все полгода.
Он задумался, морща лоб, составляя и переоценивая свои планы.
Феодора затаила дыхание, прекрасно понимая, как манит критянина Византия, которая так долго погибала и все еще не погибла; султан пока не завладел Мореей. Именно сейчас тому, кто смел, можно было нажиться на развале и дележе почти никем не управляемых последних областей империи – нажиться по-крупному. И ведь для византийца это даже не грех. Всему христианскому и мусульманскому миру понятно, что еще год-два – и Морея тоже сдастся туркам: лучше уж руки нагреют греки!
"Я уже так давно мыслю по-византийски – и не понимаю, как можно иначе", - с изумлением подумала Феодора.
- Ты… думаю, ты вовремя решил отправиться в плавание, в Византию, - с запинкой сказала московитка.
Леонард поцеловал ее.
- Ты меня всегда так хорошо понимаешь, любимая, - сказал он со всей своей нежностью.
Они не продолжили этого разговора – Леонард встал и, взяв на руки лежавшего рядом с ними Энея, долго ходил по комнате, покачивая мальчика на руках. Феодора улыбалась, глядя на могучего человека, охваченного просто материнской нежностью, - Леонард был этим очень похож на Марка, несмотря на разницу в их положении: оба были велики и в разрушении, и в любви, самоотвержении. Титаны!
А Феофано – титанида…
Опустив ребенка в колыбельку, Леонард опять подошел к жене и сел рядом, обняв ее за талию.
- Я понимаю, какие жестокие тревоги одолевают тебя, - прошептал он. – Я не прошу тебя быть мужественной… ты всегда была очень мужественной; но я прошу, умоляю тебя верить, что Бог не оставит нас.
Феодора серьезно взглянула на него.
- Бог никогда не оставлял нас, Леонард, - сказала она. – Это Валент и ему подобные… вот их Бог оставил!
Леонард сумрачно кивнул.
- Пожалуй, так. И я намерен узнать, как обстоят дела у Дионисия Аммония и его старшего племянника, - вдруг прибавил он.
- Но ведь Мелетий намеревался мстить Валенту за Цецилию, - прошептала Феодора.
Леонард отвел глаза.
- Это дело Мелетия, - произнес он. – Он это может… я не могу.
Феодора поежилась, вообразив себе, какие способы мести может избрать человек, подобный Мелетию Гавросу. Конечно, это кровная месть – но герои так не поступают, даже расплачиваясь за близких!
Леонард нашел ее руку и, не глядя на жену, поднес ее руку к губам. Потом сжал пальцы Феодоры в обеих своих горячих ладонях.
- Я взял слово с Мелетия… вернее сказать, мой друг дал такое слово еще раньше, по собственному почину, - проговорил критянин. – Беречь вас без меня - и укрыть вас, если придет нужда. В этом Мелетий не обманет, я его знаю!
- Я верю, - сказала Феодора.
Она действительно верила в Мелетия Гавроса – хотя сам Мелетий, может быть, мало во что верил.

Проститься с комесом приехал и Мардоний Аммоний, и его сестра со своей маленькой дочкой; София, хотя всегда держалась отчужденно, была очень взволнована этим прощанием.
Она тоже полюбила своего спасителя – да как его можно было не полюбить?
Мардоний, сильно загоревший и окрепший, с волосами, стянутыми в хвост, настолько напомнил Феодоре Валента, что она даже испугалась, увидев молодого македонца. И этот юноша пришел на проводы человека, который, может быть, встретится с его отцом и убьет его!
Но Мардоний смотрел на Леонарда с благоговейным восхищением и завистью, как и раньше. Он позволил критянину себя обнять и пожелал ему удачи, горячо пожав его руку и поглядев в глаза.
"Может быть, сказать Мардонию о подозрениях насчет его матери?" - подумала Феодора.
Нет, не стоит: умный юноша и так давно понимал, кого в чем подозревать… он и так был в смятении между мужским и женским началом, как все юноши на пороге зрелости.
София вдруг поднесла Леонарду свою черноглазую крошку Зою – благословить: как женщины просили благословения для детей у князей и королей. Леонард поцеловал ребенка и перекрестил; потом обнял Софию. Он знал, как будет страдать эта молодая жена и мать, - ведь Леонард увозил с собой Артемидора, ее мужа!
Скорее всего, София не любила и никогда не намеревалась любить Артемидора, - но остаться без защиты, в безвестности, ей было боязно, как всякой женщине. А брат – будет ли он ей опорой?
Леонард попрощался с Вардом и Анастасией. Вард успел полюбить отчима так же горячо, как любил отца; и только память о Фоме мешала мальчику начать называть отцом второго мужа своей матери. Анастасия тоже привязалась к комесу – хотя и меньше, чем брат, потому что дичилась мужчин и мужских занятий. Но сейчас она плакала, видя, что семью опять покидает самый главный человек.
Феодора не плакала – ее чувства были слишком огромны, чтобы выплакать их; она просто прижалась к Леонарду, и они долго стояли так, переполнившись своей любовью. Все, что можно было сказать, было сказано наедине.
Наконец Леонард поцеловал в лобик сына и вскочил на свою караковую лошадь. Артемидор был уже в седле, нетерпеливо поджидая хозяина, - ах, как этим мужчинам хотелось приключений!
Феофано смотрела на комеса с нежностью, завистью… и удовлетворением. Конечно, ей уже давно хотелось получить Феодору назад, - и теперь ее филэ опять будет ее, хотя бы на время! На немалое время…
Марк никогда не занимал столько сердца и мыслей Феофано, сколько Леонард – Феодоры. Как бы ни был любовник лакедемонянки предан ей и храбр, он был несопоставим с Леонардом по своему развитию.
Последним, что увидел Леонард, обернувшись со своего коня, были две подруги, которые стояли, тесно прижавшись друг к другу плечами, и провожали его взглядами с одинаковым выражением.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 04 май 2014, 17:53

Глава 140

Леонард написал им из Венеции через пятнадцать дней – сказал, что экипировал оба своих судна и набрал вольных гребцов, что оказалось легче, чем можно было надеяться. Комес признался, что пустил слух о том, что он, комес Флатанелос, здесь - и о своем плавании в золотоносную Испанию и возвращении в Византию. Все равно ему было не скрыться – а выиграть, рискнув, можно было много больше, чем проиграть.
Вернее сказать, как понимала Феодора, - тут только со щитом или на щите…
Критянин признался, что, к его изумлению, на призыв его откликнулось много освобожденных им каторжников, которые все-таки пристроились к честным промыслам здесь, в вольной Венеции. Но жили они туго, и память о благородстве Леонарда была в них так жива, что они без колебаний согласились на все опасности, только бы служить под его началом.
И, конечно, каторжников манил тусклый блеск византийских сокровищ – сокровищ, на которые эти бедняги только облизывались, заживо гния в цепях на галере.
Леонард придирчиво осмотрел жаждущих и оставил около половины, казавшихся ему самыми крепкими и надежными; все бывшие галерники тут же, без всяких велений со стороны хозяина, поклялись страшной клятвой служить ему не на жизнь, а на смерть.
Остальных гребцов Леонард нанял в городе – из тех, кто, хоть и был свободен, жил не лучше галерных рабов и надеялся на лучшее.
Леонард сказал, что оставил часть своих людей в Венеции, - хозяева посылали им содержание из имения, да те и сами прирабатывали, по мере способностей: кто рыбной ловлей, кто ремесленничал или помогал в лавке. Леонард приказал им не терять бдительности и продолжить наблюдать за портом и за своим городским домом.
После этого он еще раз горячо попрощался со всеми своими домашними, попросил Феодору обнять сына - и все было сказано: комеса и его возлюбленную опять разделило море. Леонард обещал написать снова, как только ступит на твердую землю: это будет уже в Испании. Но до тех пор – сколько всего может случиться?
Письмо привез не кто иной, как Феодот: Феодора понимала, что комес по-прежнему не доверяет этому матросу, хотя тот словно бы давно обелил себя, и не хочет держать его при себе в опасных предприятиях.
Сама хозяйка не знала – оставить ли Феодота при доме; или отослать в Венецию. Но если предположить, что матрос нечист, можно ли это сделать?..
Леонард ничего не сказал о своем посланце, полагаясь на мудрость жены и на провидение; и наконец, махнув рукой, Феодора отправила Феодота в деревню.
Едва ли он сбежит в Венецию или еще куда-нибудь так далеко сам – а если сбежит, будет замечен.
Она посоветовалась со своей госпожой; и Феофано согласилась с нею. Лакедемонянка прибавила с улыбкой, что Феодот, скорее всего, честен: и что комес прислал его сюда, чтобы у Флатанелосов оставался хотя бы один верный человек.
Через несколько дней после того, как пришло письмо, – это было в августе, когда Энею пошел третий месяц, а Леониду, сыну Феофано, восьмой, - в свое имение приехал Мелетий Гаврос. Киликиец известил Флатанелосов о приезде письмом, что было внове, потому что, хотя он и тесно дружил с Леонардом, между их загородными домами никогда не было добрососедской близости. Теперь Мелетий словно бы признал… статус нового греко-итальянского семейства. Или к тому, чтобы написать, была какая-то другая причина.
Мелетий приглашал их в гости – старших женщин дома Флатанелосов и Мардония Аммония: хотя Метаксия Калокир и была независима, как вдова, женщинам было неприлично ездить в гости к мужчине без опекуна – знатного сопровождающего. В качестве такого сопровождающего и приглашался юный Аммоний: хотя, конечно, его в гостях у Гавросов никто слушать не станет. Тут и не скажешь, кто кому будет сопровождающим!
Феодора вдруг подсчитала, сколько лет прошло с того года, как ее пленили, - для этого ей пришлось припомнить возраст старшего сына, Варда Нотараса, которому как раз в июне исполнилось восемь лет.
А это значило, что она прожила на чужбине девять лет - и ей самой пошел двадцать седьмой год: четыре года со дня падения Константинополя... 1457 год от Рождества Христова.
- Что ж, поедем, развеемся! – сказала Феофано, когда услышала о приглашении Мелетия.
Они обе возьмут с собой детей – но ведь Мелетий, конечно, давно знал о прибавлении в семействе Флатанелосов; и жены его в имении не будет, о чем он предупредил. А прочим в итальянской провинции и вовсе нет никакого дела, чьего ребенка родила здесь бежавшая из Византии знатная вдова-гречанка. Мало ли тут таких вдов – да и жен!
Обе подруги, конечно, снарядили для себя и детей богатую повозку; Мардоний поедет верхом. Сама Феофано в имении, отдохнув после родов, уже нередко садилась на коня по-мужски: после того, как она начала стрелять из лука, слуги-итальянцы этому не изумлялись, хотя на кухнях наверняка толковали о многом. Пусть их! Этих нечего бояться!
Феодора, родив сына, еще не садилась на лошадь – хотя намеревалась попробовать в самом скором времени.

Загородная вилла Мелетия Гавроса, которую они видели в первый раз, не уступала богатством римскому его жилищу: а пожалуй, и превосходила. Здесь он мог себя не стеснять, строясь так широко, как только пожелает душа и позволят средства; а средства были немалые. И сад был такой, что впору потеряться, - больше, чем у всех византийских патрикиев, у которых Феодоре довелось жить.
- Славный дом! – сказала Феофано, с жадностью оглядывая все это великолепие, - Мелетий завел себе даже павлинов, гулявших между фонтанами.
Феодора пожала ей локоть.
- Ты хотела бы себе такой же?
Феофано кивнула, погрузившись в свои мечты, - конечно, она думала о возвращении комеса; а может, и о разговоре с Мелетием Гавросом, который им предстоит… уже сегодня.
Долго говорить наедине им не пришлось: пришел привратник, который встретил подруг у кованых ворот виллы и отлучался, чтобы привести хозяина. Мелетий Гаврос был с ним. Он радостно простер руки к амазонкам, как будто они обе были его дорогими родственницами.
- Как чудно, что вы приехали, мои госпожи!
Он расцеловался с женщинами, потом взглянул на сурового Мардония, который стоял в стороне, держа под уздцы коня: точно готовясь ускакать отсюда, как только ему что-то не понравится.
- Поди сюда, мой юный синьор! – позвал киликиец, подманив сына Валента рукой.
Мардоний дернулся от этого обращения; но потом послушно оставил поводья и подошел. Мелетий, который прекрасно знал о том, что его обыкновения стали известны новым друзьям, не стал обнимать юношу, а только похлопал по плечу.
- Ты уже совсем мужчина! У меня сегодня к тебе будет разговор, - Мелетий вдруг подмигнул; Мардоний свел черные четкие брови и покраснел. Но он только поклонился, ничего не сказав.
Феодоре показалось, что Мелетий Гаврос сейчас беспредельно радуется свободе – которой он никогда не имел в городе, под ферулой* своей римской супруги.
Потом Мелетий посмотрел на детей – Энея вынесла на руках Магдалина, а Леонида вывела другая, здешняя итальянская нянька, приставленная к сыну Феофано: тезка и соплеменник спартанского царя уже ходил своими крепкими ножками. У него были большие серые глаза, как у матери, а черты, как у Марка: точно на греческой гемме.
- Какие прелестные дети! – воскликнул Мелетий: с неподдельным восхищением. – Вы привезли сюда Грецию, мои госпожи, ароматы и песни моей родины, которые я слышу, глядя на ваших сыновей!
Феофано царственно склонила голову, опустив подкрашенные глаза. Феодора заулыбалась, хотя на душе скребли кошки: радушный хозяин определенно что-то задумал.
Наконец Мелетий сделал всем знак следовать за собой. Конечно, они приехали на несколько дней, - и он заблаговременно позаботился о комнатах и удобствах для младенцев; а значит, задумал что-то серьезное. Иначе никакой мужчина не станет так хлопотать о чужих женщинах, а тем более о тех, кто пользуется такой дурной и громкой славой!
Хотя вполне могло быть так, что Мелетий восхищался амазонками искренне, - действовать прежде всего себе на пользу это ему не помешает.
Когда Мелетий отвернулся, Феофано посмотрела на Марка, все еще сидевшего в седле, как и несколько других мужчин-сопровождающих: отец ее ребенка приехал с ними. Разумеется, лаконец не мог отпустить свою невенчаную жену и сына одних в такое место. Если Мелетий Гаврос заметит Марка, он, конечно, сейчас же сличит его черты с чертами Леонида; но с этим ничего не поделаешь. Скорее всего, хозяин и подозревал что-то подобное.
Впрочем, Марка должны были поселить со слугами, - может быть, Мелетий и не поймет.
Когда женщины устроили наверху детей, Мелетий позвал их вместе с Мардонием обедать. Он распорядился, чтобы стол накрыли тоже наверху, по соседству с детской: на случай любой тревоги.
Некоторое время все поглощали салаты и изысканное жаркое, не говоря ни слова; и хозяин тоже молчал. Но когда Феофано со светской учтивостью заговорила первой, похвалив обед, Мелетий Гаврос тут же откликнулся.
- Как я рад, что наконец могу говорить с вами свободно, - сказал он без обиняков. – Здесь дышится намного легче, чем в Риме! Вы не можете себе представить, мои синьоры, как недостает в провинции занятных людей… тех, кто был бы не только высокороден, но еще и умен.
- Я думаю, господин Мелетий, умных людей хватает и здесь, так же, как и в Риме, - возразила Феофано, - недостает тех, у кого есть смелость открывать рот!
Мелетий учтиво рассмеялся; потом перестал улыбаться и посмотрел в глаза лакедемонянке с неожиданной серьезной тоской.
- Истинная правда, госпожа Метаксия.
Он вздохнул, словно решая, о чем можно с ними говорить; хотя про себя, конечно, давно продумал весь разговор.
Мардоний мрачно цедил вино, отодвинувшись в угол стола, - на удивление похожий на отца, когда тот, сидя за столом у Феофано в имении Нотарасов, задумал отмежеваться от своих союзников!
Но Мелетий неожиданно обратился к нему.
- Не подумываешь ли ты о женитьбе, мой юный господин?
Мардоний поперхнулся; он посмотрел на хозяина такими глазами, что тот засмеялся. Хотя Мелетий Гаврос, конечно, вовсе не шутки шутил.
- Я думал… Но ведь я еще… - сказал юноша, утерев мокрый подбородок. Мелетий быстро поднял руку.
- Тебя еще никто не женит! Я только спросил, - тут он склонился к гостю, - думал ли ты об этом, господин Аммоний. Ведь ты, конечно, хочешь обзавестись семьей в Италии – вы же приехали насовсем?
Мардоний спрятал глаза от колючего взгляда хозяина; он кивнул и покраснел, а Феодора сразу же вспомнила о Микитке.
Мелетий откинулся на спинку стула, сложив руки на животе.
- В таком случае, сейчас я могу предложить тебе хорошую партию. Ведь ты знаешь, конечно, что партия составляется заблаговременно – это такой выбор, который определяет всю дальнейшую жизнь человека, - тонко и с легкой горечью улыбнулся киликиец. – Иные знатные господа обручаются уже в колыбели.
Увидев негодование и отвращение в черных глазах Валентова сына, он опять рассмеялся.
- Тебе, мой дорогой юный синьор, это не грозит. Ты будешь выбирать сам и с открытыми глазами.
Киликиец помолчал, искоса посматривая на молодого македонца, обуреваемого множеством чувств, - потом прибавил:
- Потом может быть поздно.
Мардоний вздохнул, сжал лежавшие на столе руки в замок - и произнес, точно бросаясь в воду:
- Я согласен.
Поднял голову и, покусав губы, прибавил:
- Благодарю тебя, господин Гаврос. Ты очень благороден.
- Ты говоришь как мужчина, - Мелетий улыбнулся.
Он встал с места и подошел к Валентову сыну.
- Думаю, ты не разочаруешься. И уверен, что невеста не разочаруется в тебе. В скором времени я приглашу тебя в Рим, где вы и познакомитесь.
Мардоний не нашел ничего лучшего, кроме как встать и поклониться; он, казалось, до сих пор не мог понять, почему Мелетий так печется о нем… или, может быть, догадывался. Но о таких причинах не говорят вслух.
Мардоний снова сел и принялся за свой кубок и тарелку. Когда с вином и сладостями было покончено, Мелетий вдруг сказал – опять обращаясь к Мардонию:
- У меня в доме неплохая библиотека. Я слышал, ты книгочей, молодой синьор, - может быть, желаешь ее осмотреть?
Мардоний метнул на хозяина взгляд, точно черная молния вылетела из-под ресниц.
- С удовольствием.
Он быстрым движением поднялся – гибкий, сильный. Поклонился и пошел к двери – обернулся на самом пороге, замерев в ожидании.
Хозяин с улыбкой показал рукой.
- Иди прямо по коридору, вторая дверь направо.
Мардоний еще раз поклонился и быстрым шагом ушел, чуть не убежал.
Несколько мгновений в комнате стояла полная тишина – потом Феофано издала смешок.
- Господин Мелетий, ты совсем не старался скрыть, что хочешь от него избавиться.
Мелетий махнул рукой.
- Он бы и так понял… грубо или тонко это сделать, уже неважно. Главное, что юноша не подумает теперь, будто я злоумышляю против него. Ведь я совершенно серьезно предложил ему невесту.
- Что за невеста? – спросила царица.
- Родственница моей жены, - ответил Мелетий. – Тоже Моро. У них в роду многовато девиц, и они теперь не очень-то разбирают, - тут он улыбнулся.
Феофано поморщилась.
- Она некрасива?
Мелетий пожал плечами.
- Не уродлива… но не богиня и не нимфа, до тебя и до госпожи Феодоры ей далеко, - сказал он. – Однако ваш юноша хорош собой, и их дети будут красивы. Думаю, он не станет привередничать.
Феофано усмехнулась.
- Я уверена, что не станет.
Хозяин подлил им еще вина. Феофано ждала – она сделала глоток, глядя на него из-под ресниц. И наконец Мелетий спросил ее:
- Хорошо ли ты знала Валента Аммония?
У Феофано дрогнули брови и губы.
- Даже слишком хорошо, господин Мелетий.
Тот не сводил с нее глаз.
- Как ни прискорбно, я мало узнал об отце нашего молодого синьора от моего друга Леонарда, - произнес киликиец. – Я хотел бы, чтобы ты рассказала, что тебе известно. Все, что тебе известно, - повторил он с ударением, напряженно блестя светлыми глазами.
Феофано отвела глаза и потрогала свою прическу – сегодня она пустила вьющиеся волосы свободно ниспадать по спине, и только оттянула от висков и темени несколькими лентами.
- Расскажу все, что знаю, господин Мелетий, - наконец произнесла она.

Перед сном Феодоре и Феофано была предложена ароматная ванна – и постель, в соседней с детской комнате. Кровать была одна на двоих: Мелетий, прощаясь с гостьями, извинился за такое неудобство. Впрочем, он даже не пытался скрыть улыбку, говоря свои извинения.
Когда Феодора расчесывала перед зеркалом волосы, Феофано подошла к ней сзади и, склонившись, нежно поцеловала в обнаженное плечо. Московитка обернулась – Феофано придерживала на плечах ночное одеяние, которое готово было раскрыться от малейшего движения.
- Но ведь… - начала Феодора.
Феофано улыбнулась.
- Стены и занавеси не пропускают звуков. Посмотри, как просторна эта комната, - она обвела ее рукой.
Феофано стряхнула свое облачение, обнажив смуглое сильное тело. Она была уже стройна, как и прежде: может быть, тело немного уширилось, груди стали больше, а живот и бедра полнее и крепче, но это только делало ее прекрасней.
Они не делили ложе с той ночи в Венеции.
- Ты не хочешь меня? – спросила лакедемонянка.
Феодора облизнула пересохшие губы и встала; она медленно обнажилась, сбрасывая свою одежду на пол. Они неотрывно смотрели друг другу в глаза – и безумие любви уже затягивало их.
Всхлипнув, Феодора шагнула навстречу своей возлюбленной, и они потеряли себя друг в друге.

Потом, когда они лежали в темноте рядом, Феодора прошептала:
- Удивительно, Леонард выгнал Мардония сразу же, как тот попытался покуситься на Микитку… а про нас он все знает, и прощает нам! И Мелетий тоже знает - и сам это нам предложил!
- Потому что наше дело совсем другое. Женщины переносят слишком много тягот от мужской любви и от детей, - спокойно проговорила Феофано. – Женщины имеют право насладиться друг с другом… А мужеложники, по большей части, только грязно развратничают, не думая о детях и женах.
Феодора замерла: такое не приходило ей в голову, хотя прозвучало очень верно.
Она приподнялась над своей госпожой, и они медленно поцеловались, наслаждаясь друг другом.
- Пойдем к детям, - прошептала Феодора.
- Сначала ты, я после тебя, - ответила Феофано.

* Под строгим надзором, опекой.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 08 май 2014, 22:07

Глава 141

Они провели у Мелетия три дня – Мардоний после первого случая за обедом, казалось, не желал общества своих покровителей, но Мелетию несколько раз удавалось его разговорить и увлечь: обсуждали знаменитых в Италии поэтов и художников, мало известных в отставшей от века Византии, и философов-неоплатоников*, итальянских наследников античных учителей. Мардонию было далеко до хозяина дома и обеих женщин по образованности, но он был умен и оживлял их спор неожиданными мыслями. Конечно, молодой македонец прекрасно понимал, что от него многое скрывается, - но жизнь приучила его к тому, что все лгут всем… и научила скрытности.
Он еще несколько раз благодарил Мелетия Гавроса за заботу о своей будущности, улыбался и кланялся… а Феодора, посматривая на Валентова сына, думала, что эту женитьбу нужно устроить поскорее.
Нужно поскорее поймать юношу в сети, из которых он не вырвется: она понимала теперь, что такое итальянские семьи, из века в век укрепляющие кровные связи и обрастающие традициями, семьи, еще более могущественные, чем римская знать. Даже в Риме, где семейное начало было гораздо сильнее, чем в Греции, патрицианские фамилии не приобретали такой власти: потому что в Риме гораздо сильнее была власть государственная. А теперешняя итальянская разрозненность, - раздробленность, наступившая после падения Западного Рима, - была и великим злом, и великим преимуществом.
Нужно женить Мардония на девице Моро, чтобы смирить и его, - если до него дойдут слухи о смерти отца, - и Констанцию, и одновременно с этим заокеанских врагов. Кто только придумал так умно?
Неужели Фома Нотарас?..
Подозрение Феодоры, что Мелетий Гаврос мог у них за спиной встречаться с первым ее мужем, вдруг превратилось в уверенность.
А пока они не скучали – гуляли, беседовали, катались на лошадях, слушали музыку: у Мелетия оказались неплохие домашние музыканты, которые познакомили беглецов из Византии с разными родами итальянских песен, которыми славились торжества в больших патрицианских домах.
Его музыканты знали и греческие песни – Феофано несколько раз пела сильным чистым голосом под аккомпанемент лютни и арфы песни родины; Феодора присоединялась к ней, как помощница, подголосок... которая согласна быть прислужницей хоть всю жизнь, но сознает, что сама не менее своеобычна и важна, чем госпожа. Хозяин восхищался обеими артистками – и Мардоний тоже, хотя диковатый молодой македонец не был музыкален, как и его отец. Но в подобные минуты, глядя на подруг, Мардоний даже забывал, что привело их всех сюда – и кто он сам такой…
Мелетий Гаврос умел занимать гостей, не затрагивая по-настоящему их жизней и душ, занимать отвлеченными приятными предметами - великое светское умение!
После первого разговора о Валенте, который потребовал от обеих подруг напряжения всего ума и всей их изворотливости, Мелетий Гаврос больше не разговаривал о предателе сам: но гостьям было ясно, что, развлекая их разными благородными забавами, этот новый римлянин вынашивает решение о мести, как мать долгожданного позднего ребенка.
Весь последующий день подруги не затрагивали этой темы; но вечером второго дня, когда Мардония с ними не было, Феофано рассказала в подробностях о том, о чем умолчала вначале, - какие великие страхи и трудности юноша пережил в Константинополе и Каппадокии… сыну покойной Цецилии пришлось бежать и прикинуться утопленником, чтобы не подвергнуться насилию от бесстыдных турок, покровительствующих Валенту Аммонию.
Мелетий кивал вдумчиво и сочувственно – казалось, если прежде он и думал соблазнить юношу, сейчас киликиец оставил эту мысль. Он не хотел подвергать своего молодого подопечного и родича тому, от чего тот бежал в Италию. Тем более, что покушаться на Мардония Аммония теперь стало попросту опасно – македонец был не послушный юный слуга, и он мог обнажить против Мелетия Гавроса меч или нож или броситься в драку, не думая о последствиях!
Однако бояться за честь Мардония Феодора и Феофано вскоре перестали – Мелетий все внимание обратил на его отца: несомненно, к тому времени, как они собрались уезжать, решение относительно Валента окончательно созрело в голове киликийца.
И, может быть, Мардоний подозревал, что произошло между старшими женщинами и Мелетием за время их гостеванья, - но он смолчал и укрепился до самого конца. Он понимал, что его изменник-отец заслуживает казни, и даже самой позорной… и, возможно, Мардоний в потемках своей души даже одобрял Мелетия Гавроса за то, что хозяин сберег собственную его сыновнюю честь, обделывая такие дела за его спиной! И юноша понимал, что Валент – смертельный враг Леонарда Флатанелоса, главного их спасителя, отца и кормильца их семейства!
Конечно, все это было очень справедливо, - но никто не мог знать, какие плоды в конце концов принесут все ужасные семена раздора, зароненные в душу Мардония Аммония!
На прощанье хозяин велел еще раз вынести в сад лютню – и они спели вчетвером, усевшись на скамью у фонтана. У Мардония тоже оказался хороший слух и сильный молодой голос; а Феодора, глядя, как во время пенья горят глаза юноши и дрожит адамово яблоко на гордой шее, ловила себя на мысли, что все чаще представляет на месте Мардония его отца… каков бы был Валент, если бы научился всем греческим наукам и искусствам, как его облагородившийся сын! Каков бы был Валент, если бы они, македонец и московитка, могли любить друг друга, сделавшись друг другу под стать, забыв о царствах и войнах!
Но такого никогда не могло бы быть – Господь всегда знает лучше. Феодора перекрестилась, уронив слезу.
Сидевший рядом Мелетий, заметивший ее уныние, пожал ей руку и улыбнулся; он похлопал по ее руке, лежавшей на колене.
- Все будет хорошо, моя дорогая прекрасная госпожа.
Феодора посмотрела в его глаза – такие же умные и безжалостные, как у Феофано, - улыбнулась и кивнула. Пока судьбы мира в руках таких людей, она может улыбаться и смотреть в будущее.
Наконец, когда кони были уже оседланы и запряжены, служанки вынесли младенцев; подошли воины-сопровождающие. Марк еще некоторое время медлил, прежде чем сесть на свою лошадь, - и сел последним из всех. Мелетий оглядел могучего верхового лаконца, несколько мгновений смотрел ему в лицо снизу вверх – но когда повернулся к Феофано, был совершенно невозмутим. Феофано тоже.
- Я был счастлив принимать тебя, - тут лицо киликийца на миг изменилось, - василисса, - тихо закончил он.
Феофано кивнула и удовлетворенно улыбнулась.
- И я была счастлива твоим гостеприимством, - сказала она. – Мы все. Не правда ли?
Лакедемонянка взглянула на Мардония – очень выразительно. Юноша потемнел лицом, но никак не ответил.
Мелетий улыбнулся Валентову сыну – потом перестал улыбаться. Два дальних родственника, объединенных судьбою одной великой погибшей державы, долго смотрели друг другу в глаза.
- Я пришлю тебе письмо через неделю, когда отправлюсь домой в Рим. Будь готов, - сказал хозяин.
Мардоний несколько мгновений помедлил – потом поклонился торжественно и мрачно. Он отошел к своему коню и, погладив животное по морде, на несколько мгновений замер так, точно Александр с Буцефалом; потом сильным упругим движением вскочил в седло. Мардоний ни на кого не смотрел.
"Через неделю, может быть, Леонард будет уже мертв", - подумала Феодора. Она обхватила себя руками и закусила губу, сдерживая накипавшие на глазах слезы.
Феофано улыбнулась ей – а Феодора вспомнила, как целовали ее эти твердые яркие губы; как они страстно ласкались устами, руками, волосами, всем телом. Они успели еще раз полюбить друг друга в гостях у Мелетия.
Они отъехали - перед тем, как им повернуть и скрыться среди деревьев, Феодора высунулась из окна повозки и увидела среди смоковниц седовласого хозяина в длинной темной одежде; Мелетий помахал рукой, потом отступил и исчез в тенях.
Они полдороги проехали молча – но когда пришло время расстаться, Мардоний вдруг попросился в гости к Флатанелосам.
- Можно мне? – спросил он Феофано.
Та улыбнулась и взглянула на подругу; потом опять на Мардония.
- Старшая в доме Флатанелосов не я – проси разрешения у хозяйки, - сказала Феофано.
Мардоний быстро подступил к Феодоре; ей стоило усилия над собой не отпрянуть от пышущего жаром и страстями юноши.
- Можно мне, госпожа? – воскликнул он.
Феодора, щурясь, взглянула ему в лицо.
- Можно, - сказала она наконец. – Только, пожалуйста… - прошептала московитка, схватив его за руку: наполовину моля, наполовину приказывая.
Мардоний резко высвободился из сильного захвата; но вслед за тем кивнул, опустив глаза.
- Будь покойна, госпожа.
Он поклонился – чужой и незнакомый; потом опять вскочил на лошадь.

Когда они приехали, Мардоний сразу же, как был, - разгоряченный, потемневший лицом, пропахший лошадьми, - побежал наверх к Микитке.
Феофано проследила за тем, как мелькнула и скрылась за углом запыленная нарядная туника, и повернулась к Марку.
- Иди наверх – проследи! – шепнула она лаконцу.
Марк посмотрел на нее и кивнул; воин шумно, но так же быстро, как Мардоний, взбежал следом за юношей по лестнице.
А Феодора в испуге схватила царицу за руку.
- Марк ведь не сможет не спускать с него глаз! – воскликнула она приглушенно.
Феофано качнула головой.
- Это не потребуется, моя дорогая. Мардоний опасен вот сейчас, пока не выкипит его страсть и злость; а потом возьмет себя в руки. Он умен… и он осмотрительнее отца.
Лакедемонянка улыбнулась, скрестив руки на груди.
Они обе помнили, что Микитка и сам способен отстоять свою честь, а вместе с тем и честь всех русских людей: паракимомен императора до сих пор держал под подушкой кинжал, который сберег от самого Константинополя, пронеся в сапоге. Но амазонки молились всем богам, чтобы до такого не дошло.

Однако отбиваться от друга Микитке не пришлось – Мардоний повел себя невинно и трогательно: долго обнимал его, потом горячо всплакнул на плече евнуха, а потом разразился словами. Феодора догадывалась, что в разговоре друзей сегодня прозвучали подозрения, которых Мардоний не мог никому высказать у Мелетия Гавроса… да и в доме сестры тоже не мог.
И, конечно, русский евнух поступил как всегда, как самый умный друг – он не пытался возражать, отговаривать Мардония от чего-то или убеждать в обратном, а просто слушал. Позволял юному македонцу сжимать свою руку, гладил его по волосам, обнимая его, слушал безумное биение сердца.
И наконец Мардоний успокоился: он еще у Мелетия понял, что не в силах ничего изменить.
Уже почти хладнокровно сын Валента рассказал другу о том, что его хотят женить, - и Микитка сдержанно обрадовался, узнав подробности: на самом же деле он был очень рад.
- Это большая удача – и, может быть, спасенье для нас всех, - сказал евнух. – Ты ведь понимаешь? Господин Мелетий тебе самого доброго хочет, смотри не испорти!
Мардоний кивнул; криво улыбнулся.
- Не испорчу, брат Никита.
Они долго молчали, не зная, как прервать это молчание, - а потом Микитка сказал совсем тихо:
- И мой подарок… локон, ты при ней… ты ведь понимаешь!
Мардоний быстро взглянул на друга; гнев полыхнул в его глазах, губы дернулись… а потом он опять кивнул.
- Конечно, спрячу подальше. Я таких волос, как твои, ни у кого здесь не видел, да и в Византии тоже - только у других тавроскифов, - прибавил юноша почти мечтательно. – Невеста сразу поймет!
Микитка улыбнулся, положил руку македонцу на плечо.
- Постарайся ее любить, - попросил он. – И девице это добро, и тебе самому – больше всего!
Мардоний кивнул; потом обнял друга и крепко прижал его к себе. Микитка молчал – глядя через плечо Мардония, он беззвучно прошептал молитву.
Наконец Мардоний выпустил его и, вздохнув, перекрестился по-гречески. Он смирил себя сколько мог.
Он лег на постель Микитки и, подложив руки под голову и уставившись в потолок, прошептал:
- Мне ведь и веру придется менять! А уже будто и все равно, - юноша печально рассмеялся.
Микитка присел рядом и тихо сказал:
- А ты не меняй. Тебе ведь повезло гораздо больше, чем Дарию, - и твой брат даже под турками веру не поменял, а ты останешься в христианской вере! Помни все в своем сердце… всю правду там держи.
Мардоний взглянул на евнуха, и того на миг испугал дикий блеск его черных глаз. Эти порывы были неожиданны, как у Валента.
- Я очень полюбил вас, тавроскифов… вы ни на кого не похожи, - сказал македонец.

* Неоплатонизм – последний этап развития античного платонизма: принципиальной новизной неоплатонизма явилось признание сверхбытийной природы первоначала и тождество ума-бытия как его первое проявление. Неоплатонизм оказал мощное влияние на средневековую христианскую философию, а также на мусульманскую религиозную мысль.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 13 май 2014, 20:31

Глава 142

Мардоний провел у Флатанелосов четыре дня – с Микиткой они в это время почти не расставались; и Мардоний, повеселев и приободрившись от близости любимого друга, хвастался перед ним своими воинскими навыками и способностями наездника – как раньше они вместе часами читали книги.
Глядя на младшего сына Валента, Микитка вспоминал старшего. Братья были очень похожи, но Дарий сильнее напоминал перса, гибкого азиата; а Мардоний чем дальше, тем больше вымахивал в отца-македонца! Кто бы мог подумать!
- Ты смотри, не слишком хвастай своей удалью у итальянцев, - предупредил Микитка, когда однажды гордый и пропахший своим и конским потом Мардоний ввалился к нему, ожидая поздравлений. – Знаешь ведь сам, какой это задиристый народ! Ты ведь крови еще не пробовал – и не спеши: это еще успеется! – закончил русский евнух.
Мардоний вскинулся.
- Так лучше пусть меня в первом бою убьют, чем я научусь драться как следует?..
Микитка сложил руки на груди, глядя на друга как самый строгий священнослужитель.
- Любого могут убить что в первом бою, что в сотом! – сказал он. – А ты хочешь начать свой первый бой среди друзей?..
Македонец неподвижно смотрел на побратима несколько мгновений – потом с лязгом вогнал обратно в ножны меч, который продолжал держать в руках, и рассмеялся.
- Я понял, чем вы, тавроскифы, отличаетесь от нас! – сказал Мардоний. - Вы решаете дело миром и любовью, пока это можно, - но в бою стоите насмерть…
- Да, - ответил Микитка, не сводя с него глаз. – И не в одном бою мы крепко стоим, а и в мирное время такожде*!
Мардоний немного покраснел под его взглядом, закусил губу – а потом вдруг шагнул к евнуху и сгреб его в объятия; оторвал московита от пола и, поцеловав, снова поставил на ноги.
- Прости… не удержался, - смеясь, сказал юный воин, видя, как сердито покраснел евнух. – Очень уж люблю тебя! А как подумаю, что мы еще бог знает сколько не увидимся…
- Пиши мне из Рима, - попросил Микитка в ответ. – О невесте побольше расскажи, о новой родне, их обычае! Я ведь ничего этого не увижу!
- А как же! – воскликнул Мардоний.
Потом Валентов сын немного смущенно попросил:
- Я знаю, как много ты работаешь по дому, с детьми помогаешь… но, может быть, мы прокатимся на лошадях вместе? Я бы так хотел! Ты ведь еще не разучился?
Микитка, улыбнувшись, покачал головой.
- Не разучился, - ответил он.
Когда они вышли в сад, держа под уздцы коней, то увидели там Феодору и Феофано: смеясь, амазонки учили Леонида, маленького спартанца, сидеть на лошади. Восьмилетний Вард, который сам уже был отличным наездником, с увлечением помогал матери и ее царственной подруге. Микитка вспомнил, что белокурый Александр, младший сын Фомы Нотараса, до сих пор чурался лошадей - и вообще всех опасных упражнений.
Микитка тронул за плечо Мардония, которого тоже захватило это зрелище – здоровые и сильные греческие матери, обучающие детей здоровым греческим забавам.
- Скоро и у тебя это все будет, - прошептал евнух другу. – Жена и полон дом детей, своя семья! Какое это счастье!
- Счастье? – недоуменно переспросил Мардоний, будто не сразу понял друга.
А потом улыбнулся удивленно и сочувственно.
- Я и забыл, что ты меня старше на целых шесть лет! Конечно, тебе давно хотелось…
Он запнулся, видя, как зарделся Микитка, с сердитым выражением ощупавший свои гладкие щеки и подбородок: евнух знал, что выглядит моложе своих двадцати двух лет – и долго еще будет так выглядеть. И состарится он, так и не превратившись в мужчину!
Микитка увидел, как изменился - смягчился, заблестев слезами, взгляд Мардония: македонец смотрел на него сейчас не с восторженной любовью, вожделением, что Микитка замечал уже давно. Мардоний в эту минуту глубоко сочувствовал другу и желал от всей души поделиться своим грядущим семейным счастьем, которое воспринимал уже почти как должное!
- Да… я счастливец, - прошептал Мардоний наконец: почти извиняясь.
Потом они сели на своих коней и отправились кататься вдвоем по садовым дорожкам, между цветочных клумб, усыпанных красными и белыми олеандрами. Друзья почти не говорили. Микитка, покачиваясь в удобном седле, наслаждался ощущением сильной конской спины и запахом лошади; солнечным светом, высокой посадкой – будто он, в компании Мардония Аммония, сделался на этот час важным господином! Микитка сейчас чувствовал себя почти мужчиной.

Мелетий Гаврос сдержал свое слово – он прислал за Мардонием через два дня после того, как сын Валента вернулся домой к сестре. Мардоний написал Флатанелосам – и особо Микитке, которому сочинил отдельное полное чувства послание: прочитав его, московит нахмурился.
Мардоний сказал, что вложил его локон в медальон, который теперь будет носить как память о друге… но клятвенно заверял Микитку, что невеста ничего не узнает. Мардоний клялся никого не подвести.
Дай-то бог, думал Микитка.
Он понимал, что Мардонию очень трудно вынести это расставание и предстоящую жизнь среди чужих людей и людей чужой веры, враждебных отцов могущественного итальянского семейства. Только память о дружбе - и любви может его поддержать.
Микитка вынул черный локон Мардония, который хранил в ящике стола, и в первый раз сам поцеловал его, молясь за своего побратима, который стал почти возлюбленным – почти Ахиллом. Теперь-то, наедине с собой, Микитка мог в этом признаться.

Дарий Аммоний все еще жил в Стамбуле; жена его Анна, родившая год назад девочку, теперь ждала второго ребенка. Дарий всерьез задумался о том, как бы уберечься от нового зачатия подольше – поберечь здоровье жены, расстроенное уже первыми родами. Он советовался об этом с персидскими врачами, окружавшими пашу: им было ведомо много тайн женского и мужского здоровья, но они изумлялись, почему Фарид не хочет взять себе вторую, а то и третью жену. Ведь это будет благоприятно для здоровья всех его женщин, которым сразу станет легче жить!
Дарий уклонялся от прямого ответа; а Анна, знавшая об этих совещаниях, однажды сказала мужу наедине:
- Я бы согласилась скорее умереть от родов… или от твоей руки, чем приняла в наш дом другую женщину!..
Дарий взглянул в бледное лицо молодой белокурой гречанки и, улыбнувшись, пальцем разгладил морщинку между ее бровей.
- Этому не бывать, Анна, - сказал он: молодой македонец стал необычайно серьезен. – Ты знаешь, что я умею быть верным себе – и не оскверню нашего очага таким поступком! И клянусь тебе, что ты не умрешь… Бог защитит тебя, и я защищу!
Они обнимались – с болью, с любовью, которую воспитали в себе, чтобы защититься от боли.
Дарий по-прежнему сносился с дядей, Дионисием, - и знал, что две младшие его дочери, Кира и Ксения, по-прежнему в девицах. Теперь в Морее не сыскать было не то что знатного – никакого приличного жениха: который не был бы отуречен и оставался хоть мало-мальски надежен!
Дарий думал, что его двоюродных сестер может ждать участь Софии… но Софии повезло, она бежала из этого ада! И даже если София погибла, это лучше, чем жить с магометанином и среди магометан, как бедняжка Агата, младшая жена паши: Дарий мог себе вообразить, каково его сестре днями и ночами выносить общество турецких женщин, которые сами жили в безысходном аду и создавали друг другу ад!
Будь он проклят, если когда-нибудь устроит такое в своем доме.
Иногда Дарий встречался с отцом – Валент долго жил в Стамбуле; он заметно постарел и ожесточился еще больше: почти ни с кем не разговаривал, если не требовала необходимость, и нередко напивался. Это было позволительно и туркам-мусульманам, чей ислам позволял своим последователям больше свободы, чем исконный - арабский. Но Валент Аммоний оставался христианином греческой веры, пусть давно не придавал этому никакого значения.
Теперь Валент мало внимания уделял своему гарему и маленьким дочерям, которых он даже не считал, – и много часов проводил в поединках с турецкими принцами и беями, среди которых было немало любителей борьбы, потешных поединков и игр: они устраивали что-то вроде рыцарских турниров. Только бахвалились, конечно, не перед женщинами, а друг перед другом.
Дарий подозревал, что отец все еще, с ожесточением отчаяния, пытается разыскать Феодору и отомстить Леонарду, - как будто это помогло бы ему исцелить свою душу от предательства! Самый большой урон Валент нанес себе!
Но попытки эти не увенчались успехом – Дарий видел это по озлобленности отца, которая только усугублялась почетным положением его при паше: молодой Аммоний понимал, что Валент ненавидит турок лютою ненавистью, еще больше - потому, что принужден кланяться им.
И Дарий, сам будучи умен не меньше Ибрахима-паши, понимал, что великий турок, знающий людей, только радуется такой озлобленности. Его военачальник, новый лев ислама, должен быть свиреп: он сокрушит много врагов, прежде чем ненависть к жизни и собственным победителям пожрет его самого!
Через год после бегства Леонарда Флатанелоса и других мятежников, в середине лета 1457 года, Валент опять уехал в Каппадокию.
А еще через несколько месяцев к Дарию явился посланец от дяди Дионисия.

Гонец прискакал тайно, вечером, - хотя за Дарием уже довольно давно не следили… куда ему было деваться? И кому или чему он мог помочь?
Но посланец был необычайно взволнован – и потребовал, чтобы господин удалил всех слуг, даже греков: предстояло сообщить с глазу на глаз нечто очень важное и неотложное.
Дарий понял, что пришла минута, когда он, пленник своей участи, может оказаться спасителем многих… спасителем греческого христианства. Приведя посланца Дионисия в дальнюю комнату дома, хозяин запер двери и потребовал, чтобы тот сообщил свое известие.
- Господин, у господина Дионисия сейчас Леонард Флатанелос, - сказал посланец.
Дарий чуть не упал. Он схватился за стену, испачкав руку известкой: даже не заметил этого.
- Как это возможно? – воскликнул молодой Аммоний.
Посланец улыбнулся и перекрестился.
- Божье чудо, не иначе, господин, - сказал он. – И твой дядя требует, чтобы ты выехал к нему, как только позволят дела.
Дарий кивнул: он иногда покидал город, для наблюдения за своими соляными копями, дарованными пашой, или просто в гости к дяде – ему в этом не препятствовали. Но сейчас он понял, что, может быть, для него и его родных наконец забрезжила надежда, какой не являлось до сих пор.
- Хорошо, - сказал старший Валентов сын. Он перекрестился и радостно вздохнул, ощутив в себе силу льва – предка Аммониев. Дарий и в самом деле сделался весьма крепок и силен, потому что никогда не пренебрегал воинскими упражнениями, подобно своему отцу: хотя проливать кровь в бою ему еще не приходилось!
- Хорошо, - повторил Дарий. – Я отправлюсь так скоро, как только смогу… с Богом, - закончил он, перекрестившись и поцеловав свою руку.

Беременная жена отпускала его в великом страхе – но не стала удерживать: не потому, что не посмела бы, - за правду Анна постоять не боялась, хотя и всегда была покорна мужу. Однако Анна сейчас чувствовала, что Дарию предстоит большое правое дело, на которое нельзя не поехать!
На прощанье Дарий, уже сидя на коне, благословил свою дочь Елизавету – как делал Леонард Флатанелос, покидая семью: хотя Дарий не подозревал о том. Елизавета была крещена – Дарий совершил над дочерью обряд втайне, в одной из нетронутых греческих церквей Стамбула, где по-прежнему отправлялись службы: наверное, мусульманские господа павшего Города догадывались о поступке Дария-Фарида, но отнеслись снисходительно, как относились снисходительно и к благочестию друг друга.
Ибрахиму-паше все еще очень нужен был Валент Аммоний.

* Также (ст.-слав.)

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 16 май 2014, 21:31

Глава 143

Дионисий вышел встречать племянника вместе с женой, дочерьми и приемным сыном –четырехлетним Львом, крепко сбитым и сильным мальчиком с горделивым взглядом.
- Он вылитый Лев Аммоний, - сказала Кассандра: маленький Лев не дал Дарию даже погладить себя по голове, сердито отшатнувшись. – Как будто матери у него совсем не было!
Дарий справился с волнением.
- Где комес? – воскликнул он.
- Тихо!.. Наверху – спит, - ответила Кассандра, приложив палец к губам. – Иди пока в дом, отдохни.
- Комес очень утомлен своим путешествием, - объяснил Дионисий, улыбнувшись Дарию уголками губ. – В плавании схватил еще и какую-то лихорадку… у него случилась повальная болезнь на корабле, так что он потерял около десятка людей...
Дарий перекрестился.
- Сейчас-то он, надеюсь, здоров? – спросил молодой Аммоний. – И расскажет, что с ним приключилось?
- Все расскажет, - успокоил его дядя, вводя в дом, обняв за плечи. – Иди помойся и отдохни с дороги, Леонард как раз встанет.
Дарий принял ванну, а потом дядя принес ему в комнату обед – или ужин: начинало темнеть.
Слуга зажег лампу и оставил на столе между ними: Дарий с жадностью поглощал жаренную с луком рыбу, оливки, свежий хлеб, запивая вином. На сладкое подали орехи в меду. Дионисий, сидя напротив, глядел на племянника с улыбкой, подперев щеку рукой: в черных волосах прибавилось седины, но Дионисий выглядел крепче своего брата… как будто крепче был хребет, правда этого человека.
- Как ты возмужал, - сказал глава рода Аммониев. – Как отрадно мне видеть, что у моего брата выросли сыновья, которые не посрамили нашего имени! Леонард мне рассказал и про Мардония!
Дарий вытер губы рукавом.
- Дядя, я хочу знать, - начал он: но тут скрипнул порог, и оба Аммония одновременно обернулись.
Леонард Флатанелос стоял в дверях, прислонившись к косяку: Феодора была бы поражена, увидев сейчас своего последнего мужа. Он заметно похудел, сильно оброс, опять отпустив бороду, - и запавшие карие глаза, оставшиеся прекрасными и выразительными, теперь глядели с трагической силой.
Встретившись вглядом с Дарием, комес улыбнулся и шагнул к молодому македонцу, протягивая ладонь: он покачнулся, приближаясь, не то от привычки моряка, не то от слабости.
- Ты очень похож на брата, - сказал критянин.
Дарий встал, чтобы пожать его руку, и поморщился от этого пожатия. Леонард все еще оставался богатырем.
- Я тоже сразу узнал вас… тебя, господин, - сказал Дарий, наконец осмелившись посмотреть прямо в пронзительные глаза. Он тоже впервые видел героя Византии воочию, но сразу понял, что Леонард Флатанелос не может выглядеть никак иначе.
Дионисий поднялся следом за племянником, крикнув слуге: принесли еще кубок и новый кувшин вина.
Комес, улыбаясь, сел с ними за стол и сам налил себе вина, когда кувшин обтерли и распечатали. Сделав несколько глотков, критянин замолчал – взгляд больших карих глаз переходил с дяди на племянника и обратно: казалось, Леонарду слишком многое хотелось сказать одновременно… и он медлил, потому что каждое слово могло вызвать бурю в душах собеседников.
Наконец Леонард рассмеялся и сказал:
- Посейдон благословил мой путь… и ваш, друзья мои. Посему будем вдвойне осторожны: боги очень изменчивы.
- Господин, как ты попал к нам? – спросил Дарий: он уже не мог скрывать своего нетерпения.
Комес посмотрел на него и покачал головой, предугадывая вопрос.
- Нет, я не заходил в Стамбул. У меня сейчас два корабля, и они пришвартованы в разных местах… один остался на Принкипосе. Я заходил на Принцевы острова. А прежде того побывал в Кандии.
Он улыбнулся.
- Мои бедные сородичи даже не подозревают, какая сокровищница у них под рукой. Как жалко… и как удачно, что образованных людей так мало!
У Дария захватило дыхание; он, без ложной скромности, причислял себя к самым образованным людям Византии. Молодой македонец приподнялся.
- Ты хочешь сказать, комес, что ты…
Леонард рассмеялся: в этот раз легко и весело.
- Да, ты не ошибся, Дарий! За небольшую плату я нашел на Крите проводника, который показал мне руины древнего Кносса – места, куда почти никто не заходит… мой проводник живет там поблизости. Вместе со своими людьми я там… покопал, - усмехнулся благородный пират, - и нам очень посчастливилось! Изделия древней критской работы знатоками ценятся много выше золота!
Дарий посмотрел на морехода с восхищением. Можно, конечно, было строго осудить то, что Леонард Флатанелос воровал сокровища своей родины, - но ведь без его ума и рук эти сокровища так и остались бы неотрытыми! А теперь, может быть, попадут к настоящему ценителю!
Они немного помолчали, вкушая вино и предвкушая новые радости и тревоги впереди. Потом Дарий спросил, где Леонард побывал прежде Крита. Комес коротко рассказал, что плавал в Испанию, которая, как известно, была очень богата золотом, почти не бывшим в употреблении. Но о путешествии в Испанию он говорил неохотно – Дарий догадался, что там произошло мало приятного; после этой самой враждебной грекам католической страны комеса и осенила мысль попытать счастья на Крите.
- А после Крита я нашел путь к вам, - улыбнулся Леонард. – Мой долг помочь тем, кто нуждается больше! А господин Дионисий может мне помочь найти покупателей на мой товар!
Дарий кивнул: он давно знал о подарке, поясе амазонки, который Дионисий подарил Феодоре. Эта древняя вещь попала к его дяде именно от такого ценителя.
Может быть, критские богатства, проданные здесь, в конце концов достанутся туркам… даже наверное, так. Но ведь комес не собирается расставаться здесь со всем, что добыл. И немало, конечно, Леонард Флатанелос думает достать и в самой Морее: пользуясь своими преимуществами образованного – и очень смелого человека.
Вскоре комес поднялся – выпил он мало, потому что, как понял Дарий, отличался воздержанностью во всем. Леонард хотел уйти – может быть, опять одолела слабость и ему понадобилось прилечь; но Валентов сын остановил героя прямым вопросом.
- Господин, ты хочешь помочь кому-нибудь из нас бежать? Или всем нам?
Глаза Леонарда потемнели. Может быть, он уходил как раз затем, чтобы избежать такого вопроса.
- Да, - наконец сказал критянин; он положил руку на плечо молодого македонца, а потом вдруг пошатнулся и навалился на Дария: тот стиснул зубы, но устоял.
- Да, - повторил Леонард, выпрямившись и освободив Дария от своей тяжести. – Но кто побежит со мной, еще не решено… мы еще не раз это обсудим все вместе!
- Конечно, - сказал Дарий.
Он понимал, что пока Леонард в таком состоянии, до осуществления плана побега – каков бы тот ни был - еще далеко.
Комес ушел… а Дарий вдруг спохватился, что так и не расспросил его о брате, Софии и о всех остальных. Но Дионисий остановил его – он сам подробно пересказал племяннику то, что уже в подробностях знал от Леонарда.
Дарий слушал, радовался… и боялся радоваться. Леонард сказал верно – боги очень изменчивы.
- Как я рад, что у Феофано наконец появился сын, - сказал Дарий, услышав об этом. – Она хотела сына больше всего на свете!
Дионисий покачал головой.
- Нет, Дарий, не больше всего. Когда-то Метаксия Калокир была матерью, которую смерть детей заставила возненавидеть свет… но только благодаря тому, что погибли ее двое старших сыновей, она и стала тою, кем стала, - матерью всей империи, последней лаконской царицей…
- Это ее дитя тоже погибло, - грустно усмехнулся Дарий. – Надеюсь, Леонид успеет стать мужчиной!
Старший и младший Аммонии помолчали, сцепив руки и склонив головы. Потом Дионисий сказал:
- Мне сейчас пора к жене… а ты иди спать. Вижу, что тебе тоже нужен хороший отдых.
Он улыбнулся, блеснув зубами под черной полоской усов, - на мгновение сделавшись очень похожим на Валента, хотя всегда был основательнее и надежнее младшего брата.
- Завтра с утра ты мне расскажешь, как дела в твоей семье.
Они встали с места – Дарий поклонился, потом они обнялись. Потом Дионисий ушел, а Дарий остался в раздумьях. Он умылся и лег в постель, но долго еще ворочался с боку на бок, хотя и вправду сильно устал с дороги.
Когда он уснул, ему приснился Мардоний со своим русским евнухом: Дарий проснулся от неожиданности, с сильно бьющимся сердцем. Сон был такой, что Дарий смутился. Хотя, конечно, он понимал, что ничего подобного быть не может… он узнал русских людей и этого московита.
Но, возможно, он мало знал собственного брата?
Дарий погрозил далекому Мардонию кулаком и заснул снова: теперь крепко, без всяких видений.

Мардоний написал из Рима через шесть дней после первого письма – должно быть, сел за бумагу, как только получил такую возможность.
Написал он Микитке, зная, что тот расскажет об этом всем – конечно, то, что предназначено для чужих ушей.
Сын Валента писал подробно; несмотря на то, что ему, как всякому юному мужчине, хотелось перескакивать через все незначительные события, как через препятствия на коне, - сразу переходя к главному. Но он приучил себя рассказывать о своей жизни обстоятельно, разговаривая и переписываясь с другом. К тому же, македонец прекрасно понимал, как важны могут оказаться в таком предприятии все мелочи.
Мардоний рассказал, что Мелетий поселил его у себя: Констанция осталось очень недовольна, но его одного терпеть ей, конечно, было легче, чем целую ораву еретиков. Впрочем, было похоже, что жена Мелетия смирилась с тем, кого готовили в женихи ее родственнице, - Мардоний ведь мог и не понравиться ее семье! Очень многое в нем могло не понравиться! Начиная с того, как он беден, - и кончая тем, что он беглый грек православной веры!
На другой день после того, как они приехали, Мардония повели представлять родителям невесты, которую звали Рафаэлой: она была третьим ребенком в семье, из семи детей, и второй дочерью из четырех. В Италии, а особенно в Венеции и Флоренции, знакомиться с благородными девицами можно было весьма свободно – конечно, тем, кто сам принадлежал к кругу знати: Мардонию это предстояло еще доказать. Но, разумеется, сам он говорить за себя не мог: оставалось положиться на Мелетия Гавроса, который и представил юношу заочно, а потом и в глаза.
Доменико и Изабелла Моро говорили с ним весьма приветливо – ему показалось, что приветливее, чем Констанция.
"Оно и неудивительно, - подумал Микитка. – У Констанции полные сундуки добра, двое взрослых сыновей-школяров, а единственная дочь давно замужем!"
Македонца расспрашивали о его жизни и происхождении – по-итальянски, конечно, и Мардоний очень краснел, отвечая: хотя старательно учил язык Западного Рима в последний год. Но синьоры не слишком докучали ему. Оборвав расспросы, они переглянулись с улыбкой – должно быть, красивый и застенчивый юноша им понравился. Микитка улыбнулся: он был почти уверен, что Мардоний со старшими, да и с девушкой, поведет себя строго и прилично. Чтобы показать свой норов, юному горцу нужно было общество таких же пылких ровесников – или особый случай…
Потом наконец ему было позволено увидеть невесту. Рафаэла Моро жила в одной комнате с сестрой, которой приказали выйти на время разговора; у них обеих были рыжие волосы и белая кожа.
Наконец-то Мардоний перешел к любовным делам. Микитка почувствовал, как чаще забилось сердце от радости за друга: Мардоний сказал, что девушка красива и молода, лет пятнадцати. А он-то думал, что будет уродина!
"Мардоний мало девиц повидал, и в самый возраст вошел, - подумал Микитка, - вот для него всякая красотой и блещет! Так оно и к лучшему".
Когда македонец подошел, Рафаэла вышивала на пяльцах шелками и жемчугом: наверное, как написал Мардоний, ей нарочно дали такую работу, чтобы жених увидел ее за благородным занятием. Суровая жизнь воспитала в Мардонии ум и наблюдательность, какими мог похвасться далеко не каждый юнец.
Девушка встала при виде него и улыбнулась: она покраснела, но заговорила так же свободно и гладко, как ее родители. Мардоний даже потерялся от изысканности ее выражений. Наверное, он был далеко не первый в числе ее женихов – и всех молодых синьоров, с которыми Рафаэла любезничала.
Он поцеловал ей руку и поклонился, не зная, как с ней говорить; но увидел, что невеста под его взглядом покраснела еще больше. Она поправляла свои рыжие волосы без нужды, разглаживала платье… и тогда Мардоний понял, что ему время уйти. Он поклонился Рафаэле Моро еще раз и вышел. Уже за порогом ее комнаты македонец понял, что даже не запомнил, о чем невеста говорила с ним и что спрашивала.
Наверное, он показался ей неловким дураком, сердито писал молодой Аммоний.
А Микитка подумал, что скорее наоборот – Мардоний девице очень понравился и потому засмущал ее, как ни один из прежних женихов. Конечно – Мардоний не только смел, но еще и целомудрен, он не привык вертеть девицами и кидать их, как столичные синьоры! Особенно при такой светской жизни!
Перед тем, как проститься, мать Рафаэлы еще поговорила с ним наедине: хозяйка дома предупредила, что приданое за дочерью они дают небольшое. Конечно, Мардоний не посмел спросить, в чем состоит приданое: он даже не думал об этом, входя в дом. Мардоний горячо заверил госпожу, что ему ничего не нужно и он пришел свататься вовсе не из корыстолюбия.
Судя по всему, такие речи понравились синьоре еще больше. Она рассмеялась, потрепав Мардония по плечу, и сказала, что Господь благословил его чистой и прекрасной душой; а раз он не ищет богатства, то, чтобы они сошлись, нужно прежде всего, чтобы он и Рафаэла полюбили друг друга.
Мардоний при таких словах итальянки очень смутился и опять вспомнил, как мало у него за душой, - наверное, хитрая и проницательная синьора тоже все это понимала; и ждала, как жених поведет себя дальше. Под конец Изабелла сказала, что через два дня у них будет семейный праздник, на котором Мардоний и ее дочь смогут получше узнать друг друга. А заодно Мардоний познакомится и с другими благородными юношами Рима.
Разумеется, синьора хотела присмотреться к нему как следует. Мардоний понял, что на этом празднике может все и решиться.

Второе письмо пришло через неделю: вовсе ничего не решилось, но Мардоний радовался, что не испортил дела своей неуклюжестью. Праздник был очень шумный, и македонца изумило, что даже девицы, которых набралось много, своих и чужих, толкались, танцевали и смеялись с юношами без стеснения. Хотя танцы были общие, и в таком веселье никто никого не стеснялся. Рафаэла первая отыскала Мардония в зале – и его изумило еще больше, что дочь Моро предложила обучить его танцевать: и взялась за это с большой ловкостью. Правда, когда им пришлось соприкасаться ладонями и плечами, кружить, кланяться и приседать друг около друга, Рафаэла опять стала смущаться и зарделась как мак.
Какие-то молодые итальянцы посматривали на Валентова сына с большим неудовольствием, видя, что он ухаживает за Рафаэлой, - но приблизиться не посмели. Может быть, кто-то напустил о пришлеце здесь диких слухов; а может быть, македонец отпугивал соперников суровой решимостью во взгляде. Рафаэлу он тоже немного пугал, но привлекал больше...
Микитка понял, что дело катится к свадьбе: он верил в своего друга и его патрона, влиятельного Гавроса.
Через две недели Мардоний написал, что он и Рафаэла обручились: это письмо веяло молодым, вешним счастьем и надеждами. Микитка понял, что его друг влюбился.
А еще через неделю Мардоний вернулся домой к сестре: вернулся совсем другим. Теперь он будет получать письма не только от своего Патрокла, но и от Рафаэлы.
Но причина была не только в женской любви - Микитка понял, увидев друга, что Моро оказались гораздо расчетливее, чем представлялось Мардонию до сих пор. Они, как и Мелетий Гаврос, ждали возвращения Леонарда – и думали нажиться за счет другого покровителя Мардония: теперь, когда Мардоний стал женихом Рафаэлы, отступиться от нареченной чужаку-македонцу не позволит честь. А вот родители невесты могут расторгнуть помолвку когда угодно, сославшись на любую причину.
И, конечно, пока Мардония в Риме нет, ничто не помешает Доменико и Изабелле Моро привечать других женихов.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 18 май 2014, 19:31

Глава 144

Анна уже не в первый раз оставалась в Стамбуле без мужа – привычка к опасности может закалить самую робкую душу; и хотя она боялась, как всякая женщина и всякая христианка среди мусульман, жена Дария-Фарида в отсутствие супруга держалась и правила домом со спокойной уверенностью. Тем более, что Дарий, благодаря своему положению, смог поручить охрану своего дома и жены собственным людям, византийцам. Турки набирали самых преданных воинов охраны, - янычар, - из бывших христиан покоренных стран; а греки Дария христианами и оставались. Были христиане и среди его домашних слуг.
Это Дарию прощалось – сами турки нередко держали христиан у себя на службе, бывало, что и на почетном положении; хотя чаще в качестве рабов.
Анна почти все дела, для которых требовалось выходить в город, поручала слугам-мужчинам; и выслушивала их доклады и принимала работу в своих комнатах, как незримый тихий гений дома. Иногда она выходила в город и сама – разумеется, закрыв лицо и взяв с собой охранителей.
В один из таких дней, когда Анна возвращалась с базара, - выходила она не столько потому, что было нужно, сколько потому, что захотелось глотнуть воздуха, - жена Дария вдруг почувствовала, что ее кто-то преследует. Она не могла бы сказать, почему чувствует так: даже ее охранители ничего не заметили. Анна несколько раз обернулась на улице, но среди обычных ярких турецких тюрбанов, кричащих ослов, палаток торговцев, шума и гама не заметила ничего подозрительного. Воины спросили госпожу, что случилось; она только нетерпеливо мотнула головой и сделала знак продолжать путь.
Чувство преследования только увеличилось; Анна едва не перекрестилась и удержала себя усилием воли, ускорив шаги.
Вернувшись домой, она самолично проверила охранников, которые караулили у ворот и у задних дверей, и приказала им глядеть в оба. У нее, призналась хозяйка, появилось скверное предчувствие…
Предчувствие сбылось на другой день.

Она сидела у себя в саду у фонтана – только что препоручила дочку няньке и отослала служанку в дом; Анна сидела одна и шила, тихонько напевая греческую песню, чтобы заглушить свой страх.
Позади нее вдруг метнулась какая-то тень; а в следующий миг из блестящей темной листвы персидских яблонь и смоковниц вынырнул незнакомый человек. Анна вскрикнула и тут же зажала сама себе рот; она вскочила со скамьи и попятилась, все так же зажимая рукой рот и глядя на гостя испуганными глазами. Почему-то она не закричала; и пришлец, видя это, успокаивающе улыбнулся и кивнул, приложив палец к губам.
Это был очень загорелый человек в турецкой одежде – белом тюрбане, алой шерстяной безрукавке на голом мускулистом торсе и желтых шароварах: мужчина небольшого роста, но, по-видимому, недюжинной силы. Он поклонился Анне, приложив обе руки ко лбу, потом к сердцу: но она поняла, что это не турок и не мусульманин.
- Кто ты? – тихо воскликнула жена Дария по-гречески.
- Я друг и слуга твоего дома, прекрасная госпожа, - ответил гость со всей восточной любезностью: лукавые светлые глаза на загорелом лице смеялись, но было видно, что он очень опасен и совсем не шутит.
- Я прислан твоей семье в помощь от одного могущественного друга из Италии, - сказал подсыл.
Анна перекрестилась.
- От кого ты явился? – спросила она со всем мужеством, какое могла найти в себе.
- От Мелетия Гавроса, - ответил гость. – Родственника покойной Цецилии Гаврос - матери твоего супруга, госпожа Анна.
И тут Анна обо всем догадалась.
Она ощупью села назад на скамью: перед глазами заплясали мушки. Анна схватилась за живот.
- Ты прислан, чтобы убить Валента Аммония, - пробормотала она: во рту пересохло. – Ты хочешь, чтобы я навела тебя на Валента, - не так ли?
- Так, - подтвердил шпион. – Где же сейчас этот изменник? Ведь ты хочешь его смерти не меньше, чем мой господин, не правда ли?
- Я не знаю, где он, - ответила Анна.
Она взглянула на подсыла с ненавистью, которой тот, должно быть, не ждал.
- А если бы и знала, не сказала бы! Я не могу за спиной мужа сговариваться об убийстве его отца, - Анна даже поперхнулась от таких слов. – К тому же, Валент Аммоний очень нам нужен, только благодаря его доблестной службе градоначальник милостив к моей собственной семье!
Она покраснела, вдруг осознав, какие чувства руководили ею, когда она защищала свекра: гость понимающе улыбнулся, глядя на женщину.
- Конечно, я знаю, что Валент Аммоний нужен вам, - сказал он. – Твоего свекра не тронут, пока вы здесь, будь покойна.
Анна взглянула на шпиона с изумлением.
- Так ты… так вы хотите помочь нам бежать? – воскликнула она.
Это прозвучало так, будто ей живой предложили войти в рай, - так же сладостно и невероятно.
Гость кивнул.
- Мы намерены всячески этому посодействовать, - сказал он.
Анна перекрестилась.
- Твой муж сейчас у Дионисия Аммония, не так ли? – спросил шпион Мелетия Гавроса. Анне изо всех сил захотелось поверить, что он не лжет.
- Да, мой муж там, - прошептала она.
И вдруг Анна поняла, в чем дело, - почему муж уехал так срочно и скрыл причину даже от нее: он уехал не просто в гости.
- Мне кажется, у Дионисия сейчас комес Леонард Флатанелос, - прошептала она.
- Я так и подумал – Леонард Флатанелос направлялся из Венеции в Византию, когда наш господин Мелетий послал нас. Ты очень умна, прекрасная госпожа, - похвалил ее гость.
Бедной Анне при этих словах стало небывало страшно – стоило только представить, что перед нею шпион не Мелетия, а кого-нибудь из врагов.
- Если мы соединим наши силы, мы можем победить, - прибавил гость, а Анна только кивнула, онемев от испуга. Что она наделала?..
Жена Дария опять встала со скамьи и, взявшись за ноющую спину, отвернулась от собеседника.
- Валент Аммоний сейчас в Каппадокии, - глухо проговорила она. – Там вы его не найдете при всей вашей искусности… когда отец моего мужа вернется, я не знаю. И его очень хорошо охраняют, когда он в Стамбуле, - прибавила Анна, взглянув на гостя.
- Я нисколько не сомневался, - сказал шпион.
Он улыбнулся – улыбка расползлась по загорелому лицу под огромным белым тюрбаном, будто Анна говорила необыкновенно приятные вещи: и ей самой, глядя на лицо шпиона и убийцы, неудержимо захотелось улыбнуться.
Она свела брови.
- Иди! – шепнула хозяйка, махнув шпиону рукой. – Иди, а не то тебя обнаружат!..
- Надейся, - сказал шпион, глядя на нее. – Бог есть!
Он ткнул пальцем в небо; потом еще раз поклонился ей на восточный манер и, скользнув под деревья, как ласка, исчез.
Анна молча села и закрыла лицо руками – она долго сидела так, ничего не видя и не слыша: в ушах глухо шумело море.
Потом она встала и, держась за живот, медленно побрела к дому: забытое шитье осталось на скамье.

Дома она закрылась в комнате и долго раздумывала – а потом, потребовав принести бумагу, взялась за письмо мужу.
Анна писала мучительно – она разорвала один лист, перечитав его, потом сочинила другое письмо. Этим посланием она осталась довольна. Анна велела гонцу выехать тотчас же.
Потом пошла в детскую к дочери и, взяв свою крошку Елизавету на руки, ушла с ней в супружескую спальню: там Анна легла, прижав ребенка к себе. Она целовала и ласкала дочку, утирая тихо бежавшие слезы.
Потом жена Дария стала на колени и долго молилась за мужа, крестясь и кладя земные поклоны.
Ей хотелось прибавлять к своим словам молитву за Валента Аммония, которому они были действительно очень многим обязаны, если не всею своею жизнью у турок: но Анна закусывала губу и удерживалась.
- Господи, помилуй… Господи, помилуй всех, кто достоин, - шептала гречанка. – Мне, рабе, не внемли, если я недостойна… И всех, кого Ты осудил, я, раба Твоя, прощать не властна!
Только бы этот человек не был подослан врагами их дома.

Дарий Аммоний получил письмо от жены, когда уже знал о том, что в Стамбуле действуют люди Мелетия Гавроса. Ему прежде послания Анны вручили письмо от самого Мелетия – хотя, конечно, Дарий никогда не видел и не мог узнать почерка этого киликийца.
Однако автор письма упоминал такие подробности, которые могли быть известны только человеку, близко знакомому с его семьей: и сам Леонард, когда Дарий показал ему послание, подтвердил, что это рука его друга.
- Большая удача, что я здесь! – сказал Леонард. – Но ведь Мелетий, конечно, на это не рассчитывал?
Мелетий, не зная ничего о том, как распорядится судьба Леонардом Флатанелосом, предлагал Дарию и его семье устроить побег через итальянского купца, который и привез в Город его людей. Эту галеру никто не задержит – она прибыла в Стамбул законно, и судовладелец имел при себе фирман султана.
- Может быть, тебе и вправду стоит принять это предложение? – спросил Леонард серьезно.
Дарий отвернулся: он подозревал то, о чем Анна умолчала, - но они с женой давно перекликались мыслями и чувствами.
Он подозревал, что люди Мелетия Гавроса подосланы с целью убить его отца, - но, конечно, ничего не мог поделать против этой мстительной воли. О таком деле оставалось только молчать.
- А как же семья дяди? – спросил молодой Аммоний. – Я вернусь в город, хорошо… могу даже бежать с моей женой и дочерью! Что будет со всеми остальными - а с моей сестрой, которая в гареме?
Леонард развел руками и покачал головой: он понимал, что едва ли Мелетий рассчитывал спасти всех. Не таков был его друг.
- Решай сам, - сказал критянин. – Я в таком деле советовать не могу. Но помни, что я тоже не всевластен, как бы ни хотел вам помочь.
Они уже уговорились, что Дарий и его жена с дочерью всенепременно бегут; на бегство решился и Дионисий Аммоний со своей семьей: женой, дочерьми-невестами и сыном Валента и Феодоры, наследником рода. Его старшие дочери, отданные замуж здесь, в греческие семьи, останутся – турки, которые не считали женщин, едва ли узнают, кто они такие.
И, конечно, некоторая часть греческих христиан избежит смерти и плена, даже когда Морея будет захвачена: остается надеяться, что судьба пощадит дочерей рода Аммониев и их потомство. Дионисий Аммоний, как того требовало мужество и благородство патриарха, уже уведомил их мужей о своем намерении – и те отказались покидать свои дома, свои насиженные места, собираясь сдаться на милость туркам, если придется.
Но как градоначальник Стамбула поступит со своей младшей женой, дочерью Валента? Если он велит задушить, забросать камнями или утопить Агату на глазах у других жен, как часто казнили женщин у турок, никто ему не воспрепятствует.
- Я не побегу с помощью Мелетия… но посажу на его купеческий корабль мою жену и дочь, - наконец решил Дарий. – Сам я останусь с тобой, господин… и надеюсь, что ты поможешь мне выручить мою сестру! Иначе я сделаю это без тебя!
Леонард долго смотрел на македонца.
- Думаю, если ты так твердо намереваешься это сделать, тебе следует посадить свою сестру на тот же корабль, что и свою жену с ребенком, - медленно проговорил комес. – Тебе давно известны пути в гарем паши, не так ли? А чтобы попасть на мой корабль, Агате придется преодолеть слишком долгий путь: и за вами наверняка будет погоня…
Дарий взволнованно вздохнул.
- Ты прав, комес, - сказал он. – Если люди этого Мелетия согласятся.

Дарий благополучно вернулся домой через полтора месяца – вернулся один, как и уезжал; Анна, встретив его в дверях, повисла у мужа на шее.
- Прости меня, - прошептала она.
- За что простить? Ты все сделала как должно, - ответил македонец. – Ты прекрасно сделала, что предуведомила меня!
Он крепко поцеловал жену и, взяв на руки, унес в дом; там посадил ее рядом с собой и спросил:
- Была бы ты согласна бежать вместе с нашей дочерью… без меня?
- Нет, - быстро сказала Анна.
Под взглядом мужа у нее в лице не осталось ни кровинки.
- Это так необходимо? – спросила она шепотом.
Дарий кивнул.
Он рассказал ей, что они придумали вместе с Дионисием и Леонардом Флатанелосом.
Анна заплакала, узнав все.
- Твой отец опять в городе, - прошептала она. – Я видела его своими глазами.
А про себя подумала – почему люди Мелетия, если задумали месть, не убьют Валента, ткнув в спину отравленным ножом? Ведь Валент часто бывает один, его вовсе не так трудно застать врасплох, особенно в уличной толчее!
Напрашивалась совсем ужасная мысль – что Мелетию Гавросу не убийство Валента нужно: военачальника Ибрахима-паши хотели захватить в плен. Уж не с помощью ли киликийских пиратов, с которыми, возможно, был связан киликиец Мелетий?
Дарий, держа руку жены, молча гладил ее ладонь. Возможно, он сейчас думал то же самое, что и Анна.
- Покажи мне нашу дочь, - наконец сказал он.
Весь вечер они провели, разговаривая о своих семейных делах, о настоящем и будущем ребенке.
Ночью, лежа в объятиях друг друга, супруги еще долго шептались – уже о другом. И под утро Анна согласилась бежать вместе с дочерью и старшей сестрой Дария, младшей женою паши.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 21 май 2014, 21:17

Глава 145

Агата, случалось, навещала брата – ее отпускали к нему в гости, потому что он был ее близкий родственник и мусульманин; случалось и наоборот, Дария-Фарида впускали к Агате. Но ему было отвратительно находиться в этой переполненной женской тюрьме – хотя, конечно, он не мог видеть других затворниц гарема: сестре разрешали выйти к брату в сад для короткого разговора.
Но в доме градоначальника разговор у них не клеился, и поэтому македонцы предпочитали видеться дома у Дария. Анна давно познакомилась с Агатой, и от души жалела ее: от природы умная, сильная и любознательная молодая женщина зачахла и отупела от жизни, которую ее вынудили вести. Анна, как и муж, много читала: Дарий и научил жену грамоте, и приохотил к чтению. По большей части это были старые и новые греческие книги - случалось, что и западные; супругам находилось о чем поговорить, когда ум был свободен от повседневных забот. Анна пыталась занять таким чтением и Агату – но в жене паши блеск и глубина греческой мысли вызывали теперь только болезненную тоску, как о чем-то невозвратно ушедшем. Агата не была более способна наслаждаться философией – эта македонка, сделавшаяся полутурчанкой, сказала однажды своим родичам, что открывать такие книги для нее как смотреть на чужой праздник через решетку.
- Я могла бы наизусть читать вам Коран, - смеясь, прибавила Агата-Алтын, - но Коран не предназначен для толкования, а только для бездумного заучивания! Я в моем курятнике совсем разучилась думать!
Лишь греческая поэзия порою волновала ее, а рыцарские легенды запада заставляли забыть свою собственную горькую судьбу. Агата часто читала эти понятные всем сказки в гостях у брата, почти не рассказывая о собственной жизни: ей мало что было рассказать. Обоих сыновей, рожденных от турка, у Агаты уже отняли. Она, нимало не стыдясь, призналась, что рада этому – и что была бы рада никогда более не видеть существа, вышедшие из ее чрева на погибель ее собратьям.
Муж после рождения детей больше к ней не прикасался и очень редко навещал: только для порядка. Другие женщины паши вначале возненавидели македонку, но вскоре остыли к ней: она не давала им никакого повода для ревности, больше всего мечтая, чтобы все враги оставили ее в покое. Вскоре Агата перестала вызывать подозрения – мало ли у турок таких отупелых пленниц женской половины!
Когда Дарий прислал ей новую записку, приглашение в гости, ни сама Агата ничего не заподозрила, ни ее хозяева. Как всегда, Агата-Алтын попросила у мужа разрешения покинуть дом и получила его; ей накрасили лицо, нарядили и усадили в закрытые носилки, которые сопровождали те же янычары. Эти люди тоже тупели, неся свою службу без перемен!
Дарий встретил старшую сестру как-то странно – крепко обнял, посмотрел в глаза, будто ожидал увидеть в них что-то новое. В душе у Агаты тотчас шевельнулись подозрения, которые взволновали все ее существо, когда она попыталась осмыслить их. Нет, она еще не утратила воли и соображения!
Проведя в гостиную, Дарий усадил ее на диван, угостил миндальным печеньем и подслащенной водой с розовым маслом… а Агата не могла смотреть на еду, захваченная своей догадкой.
- Брат, зачем ты позвал меня? – наконец спросила она.
Дарий посмотрел ей прямо в глаза.
- Ты бежишь сегодня ночью, - глухо и тихо, но непреклонно сказал он. – Вместе с моей женой и дочерью!
Агата схватилась за сердце: оно ослабело от слишком долгого бездействия.
- Сегодня ночью? – повторила она одними губами.
Ее изумило даже не то, что Дарий заговорил о побеге, - а то, что бежать надо так скоро, сейчас!
Дарий тотчас бросил посуду, которую расставлял на подносе; обойдя столик, македонец сел рядом с сестрой на диван и обнял ее за плечи. Агата прижалась к брату и, успокоившись от ощущения его силы, смогла выслушать то, что он ей рассказал.
К концу рассказа Агата ощутила себя живой, впервые за долгие годы, – предстояло столько опасностей, перемен, борьбы! Нет, дочь Валента еще не стряхнула с себя сонной одури гарема: но она проснется окончательно, когда предстоит действовать… или погибнет.
Агата приехала на два дня – не имея никаких домашних обязанностей, как и другие жены великого турка, она, случалось, проводила у брата по нескольку дней кряду.
Все складывалось так удачно, что просто не верилось. Агата покраснела под слоем жирных румян, чувствуя, что в конце концов что-нибудь должно пойти не так, как это случилось в день побега Софии!
"Софии повезло… но сколько для этого погибло людей!" - подумала младшая дочь Валента и Цецилии.
- Что мне нужно сделать сейчас? – спросила Агата: с суровой готовностью действовать.
- Сейчас - ступай помоги Анне, - ответил Дарий. – Она подберет тебе удобную одежду и другое, что понадобится в дороге… А потом постарайтесь поспать. Я вас подниму ночью, выспаться не удастся!
Агата подняла на брата карие насурьмленные глаза – и вдруг, схватив его тонкую, но сильную и мускулистую руку, прижала ее к губам.
- Да пребудет с тобою вечно милость и улыбка Аллаха, - пробормотала она. – Я не знаю, как…
- Ни улыбки, ни милости Аллаха мне не нужно, - ласково, но твердо прервал ее улыбающийся брат. – И ты без них тоже обойдешься.
Он поцеловал сестру в лоб. Агата улыбнулась в ответ, потом встала; поднимаясь, вытащила из ушей золотые сережки и зажала в кулаке.
- Это пригодится, - сказала она и торопливо ушла, помогать жене брата собираться в путь.

Женщины легли в одной комнате: Анна взяла к себе Елизавету, и с ними рядом легла нянька. Им придется взять всех слуг-христиан… турок, наверное, не тронут; если эти турки не разнюхают, что происходит, и не побегут выдавать своих господ. Градоначальник недаром был уверен в покорности Дария!
Но сын Валента принял все меры предосторожности. Он поднял женщин в самый глухой ночной час, и вывел наружу черным ходом: у дверей стерегли его греки. Анна и Агата были одеты одинаково – в турецкие платья и шаровары; головы и лица были закрыты.
Снаружи ждали кони – Анна немного умела ездить верхом, муж катал ее по саду на своей лошади; и Агата, когда-то всерьез учившаяся верховой езде, тоже вспомнила давние уроки. Анна села за спину к мужу, который взял на руки Елизавету; Агата – за спину к одному из воинов.
Они поскакали в Золотой Рог – Дарий так хорошо изучил эту дорогу, что мог бы узнать ее с закрытыми глазами. Стамбул дремал, точно зачарованный взмахом покрывала волшебницы; никто беглецов не заметил и не остановил.
В порту, укрывшись за деревянными складами, они спешились. Анна приняла у мужа дочь и огляделась.
- Где… - начала она.
- Там! – ответил македонец, ткнув пальцем в сторону берега, где Анна почти ничего не различала среди мачт, переплетенных канатами, и белых парусов, сейчас казавшихся черными.
Дарий кивнул жене и улыбнулся: он выглядел сейчас очень бравым, одетый в турецкое платье, кафтан и шаровары, свободно облекавшие его стройную мужественную фигуру, и препоясанный мечом. Волосы он подобрал в хвост – не то молодой горец, не то разбойник-степняк. Анна с замиранием сердца подумала, что, может быть, видит мужа в последний раз.
Дарий подошел к воде и, достав белый платок, несколько раз махнул им вверх-вниз. Анна, вглядевшись, увидела ответный сигнал на одной из галер. Потом там произошло движение, и на берег сбежали две фигуры: молодые мужчины в облегающих штанах и рубахах навыпуск.
- Все здесь? Поднимайтесь! – приказали им по-итальянски.
В глаза Анне бросился большой медный крест на шее у одного из матросов; и ее охватило облегчение.
Дарий подтолкнул жену с дочерью к сходням; и вдруг Анна со всею ясностью осознала, что, может быть, прощается с мужем навеки. Не помня себя, она пихнула ребенка в руки няньке и бросилась к Дарию; охватив его шею, стала безумно целовать.
Дарий несколько раз поцеловал жену, с силой прижал к себе; потом оттолкнул.
- Иди… Иди! – воскликнул он; в глазах и в голосе его были слезы.
Девочка на руках у няньки расплакалась – тревожный одинокий звук, предвестие несчастья. Анна схватила Елизавету и взбежала по мосткам, не оглядываясь; Агата последовала за ней. Но, в отличие от Анны, которая поспешила укрыться вместе с дочерью подальше, Агата осталась у борта, вглядываясь в Город, где претерпела столько несчастий.
Обрубили канаты; тяжело плеснула вода под ударами весел. Галера, скрипя, развернулась и медленно стала удаляться от берега – Агата, стоя на том же месте, вглядывалась в темноту до рези в глазах, стараясь различить брата, но ничего уже не могла увидеть: Дарий скрылся.
А потом дочь Валента увидела на берегу огни: она вскрикнула и неумело перекрестилась. Повторялась история Софии - чувство неизбежного охватило и зачаровало младшую жену паши…
В Золотой Рог следом за ними прискакал целый отряд – городская стража или, может быть, личная охрана великого турка; у них были страшные турецкие луки, которые Агата увидела в свете факелов. И они целились в корабль… готовились выпускать стрелы, обмотанные горящей паклей!
- Свинячья мадонна! – крикнули на корабле по-итальянски позади нее; тяжело забегали по палубам матросы, раздались команды, призывающие к боевой готовности. На Агату, вцепившуюся в канат у борта, никто уже не обращал внимания.
- Брат!.. – отчаянно крикнула Агата: будто Дарий сейчас мог прийти к ней на помощь, или же она – к нему.
И тут вокруг засвистели первые выстрелы с берега; Агата шатнулась назад, и стрела прошла мимо ее плеча. Жена паши заметалась, слишком поздно осознав опасность; и тут следующая стрела пробила ей грудь.
Захрипев, Валентова дочь тяжело упала на палубу. И тут к ней наконец бросились с разных сторон: ее тормошили, засыпали вопросами по-итальянски. Но Агата почти не понимала этого языка.
Мужчины молча всматривались в ее лицо, бессильные помочь; и увидели, что ужас и боль умирания в карих глазах вдруг сменились огромным облегчением.
Валентова дочь пробормотала что-то на языке родины и, дернувшись и скользнув рукой по пронзенной груди, затихла. Наступила тишина: только шумело море и постанывали в согласном усилии гребцы: корабль был уже недосягаем для выстрелов.
- Что она сказала? – воскликнул один из матросов, глядя на мертвую.
- "Элефтера"… "Я свободна", - прозвучал позади него женский голос.
Вперед выступила Анна, с распущенными светлыми волосами, – одна, без дочери: жена Дария подняла взгляд с мертвой македонки на итальянцев. На белом, как мел, лице ее дрогнула улыбка.
- Мы не горим? – спросила жена Дария по-итальянски: с сильным акцентом, но правильно.
- Нет, госпожа, - у нас загорелся правый борт, но его почти сразу же залило, - ответили ей.
Анна кивнула, уже плохо слушая и мало понимая; она присела около Агаты. Нежным движением закрыла ей глаза, потом поцеловала в лоб.
- Нужно обернуть ее тканью и предать морю… она больше всего желала для себя такого погребения, - сдавленным голосом сказала Анна.
Агата как-то сама сказала ей это.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 25 май 2014, 13:21

Глава 146

Дарий ретировался еще до того, как их настигла погоня, - и чуть не разминулся с отрядом паши. Именно сейчас он в первый раз пролил кровь, доказав свою мужественность, как этого требовал древний обычай его родины: схлестнулся на скаку с турком, который скакал в порт, чтобы присоединиться к главным силам. На узкой улице, облитой помоями, они неизбежно должны были столкнуться; и турок, при свете месяца узнав в Дарии македонца и изменника, с яростным криком набросился на молодого Аммония, рубя сплеча саблей. Он разрубил бы ему непокрытую голову, не будь Дарий так ловок: развернувшись, Валентов сын отразил удар и снес бритую усатую голову в тюрбане, сам не успев понять, что сделал.
Конь турка понес прочь бездыханное тело, запрокинувшееся в седле, с ногами все еще в стременах, - а молодой македонец несколько мгновений приходил в себя, глядя, как с окровавившегося меча стекают темные капли.
- Аллах! – прошептал он. – Что за дьявол происходит?..
И тут македонец понял, что случилось, - и чуть не поворотил коня, чтобы скакать в Золотой Рог на защиту близких, но вовремя опомнился. Сейчас он мог бы только погубить себя, а другим уже никак не поможет: если корабль Мелетия Гавроса ушел, он ушел! Скоро Дарий это узнает!
Но каким образом он узнает, что случилось с Анной и остальными, если на него самого сейчас началась облава?..
Дарий пришпорил коня и понесся назад во Влахерны – туда, где должен был встретиться с людьми Леонарда и дяди. Бог даст, они успеют скрыться, а потом разузнают, удалось ли бегство: уже назавтра об этом будут говорить на всех рынках и трубить на всех площадях Стамбула.
- За мою голову, верно, назначат большую награду… хотел бы я знать, сколько? – прошептал сам себе македонец, безумно рассмеявшись. – Дороже ли дает Мелетий за голову моего отца?..
Он осадил коня на пустой бедной улице, в условленном месте: никого не было. Только черные тени глинобитных домов, перекрестившись и удлинившись, все погрузили в кромешный мрак: свет молодой луны не достигал досюда.
Дарий перевел дыхание и ощутил, как его захлестывает ужас, с которым он, при всей своей отваге, не мог совладать – будто первая кровь, кровь убитого им первого мужчины в жуткий полночный час возопила об отмщении. "Как скоро воитель становится холодным убийцей, хотел бы я знать?" - подумал Дарий: и тут его конь с ржанием подался назад. На улице наконец появился другой человек!
Дарий склонился с седла, все еще с обнаженным мечом в руке.
- Кто?.. – тихо воскликнул он.
- Это ты, господин? Слава богу!
Подошедшего, казалось, нисколько не испугал меч в руке македонца. Он сделал Дарию знак.
- Сюда, наши уже ждут!
Дарий не помнил этого человека – но молча кивнул и слез с коня. Отряхнул с меча кровь, но та уже загустела на лезвии бурыми потеками; подавив дрожь, македонец убрал меч в ножны как был.
Неожиданно понимающе покосившись на Дария и его оружие, незнакомец отворил калитку в невысокой стене из кирпича-сырца, и Дарий шагнул внутрь, ведя коня в поводу. Он уже бывал в этом тайном месте, конечно же, - но днем и со знакомыми людьми…
Но ему недолго пришлось тревожиться: тропинка между терновых кустов вывела его к мазанке, где горел свет. Проходя мимо освещенного окна, его проводник махнул кому-то рукой: сразу за этим в глубине дома раздались шаги, и в дверях появился не кто иной, как Артемидор.
Рыжеватый пират в неизменной головной повязке широко улыбнулся Дарию и раскрыл руки: македонец не успел опомниться, как оказался в медвежьих объятиях.
- Сожри меня акула, ты жив! – воскликнул первый помощник комеса, похлопав молодого Аммония по плечам, потом по щеке. – Как остальные – бежали? Рассказывай!
Покрасневший горец понял, что сейчас не время оскорбляться.
- Я не знаю, что с остальными! - сказал он, покачав головой.
И тут Валентов сын забыл и гордость свою, и все прочее, кроме того, что враги настигли их и что он убил своего первого врага – первого турка. Всхлипнув, Дарий сел на траву перед домом и понурился. Склонив голову так, что она почти свесилась между колен, македонец быстрым полушепотом рассказал опустившемуся рядом Артемидору, что произошло в Золотом Роге.
Закончив рассказ, он извлек из ножен побуревший меч и, сорвав пучок травы, яростно принялся оттирать оружие.
Артемидор положил ему на плечо свою намозоленную руку, привычную и к кулачному, и к оружному бою.
- Ты храбрец, молодой господин, - сказал он серьезно и уважительно. – Но тебе сейчас нужно отдохнуть, иначе завтра может погубить все, что ты сделал сегодня.
Дарий вцепился себе в волосы.
- Могу ли я сейчас спать?..
Артемидор молча взял македонца под руку и, без усилия подняв его на ноги, увел в дом. Там уложил на тюфяк у стены: в комнате были еще люди, крепкие мужчины, которые сидели за грубо сколоченным столом, но Дарий уже ни на кого не смотрел. Вытянувшись на тощей постели, он мгновенно заснул.
Артемидор заботливо уложил ему на грудь свесившуюся руку, потом пригладил спутавшиеся черные волосы.
- Салага… славный мальчишка! – пробормотал первый помощник комеса. – Далеко пойдет, если останется жив!
Потом критянин встал и подошел к нетерпеливо ждавшим его товарищам; прижал палец к губам. Сел с ними за стол и, понизив голос, быстро пересказал то, что узнал от молодого Аммония. Артемидора слушали с жадным вниманием, не задавая вопросов: все и так было понятно, как и то, что может ждать заговорщиков назавтра.
Все станет известно только завтра!
Они еще немного посовещались – потом, потушив лампу, легли спать. Конечно, выставили часовых и у калитки, и в дверях дома; но едва ли их обнаружат, ведь Дария никто не видел, кроме убитого им человека!
Дарий спал - и ему снились Анна, Агата и дочь, слившиеся в одну женщину, греческую христианку, которую во что бы то ни стало нужно было вызволить от мусульман. Потом македонцу приснился страшный отец, отец-благодетель – и Дарий с криком проснулся и сел, в холодном поту; была еще ночь, и все вокруг еще спали.
Безмятежно спал рядом Артемидор, разбросав рыжевато-русые волосы и подложив могучую волосатую руку под голову, – македонец, посмотрев на товарища, припомнил план побега… да, они проберутся в порт и доплывут на лодке до Принкипоса, а там их ждет корабль Леонарда Флатанелоса: туда же подойдет с запада и второй корабль критянина, на котором Леонард доставит на Принцевы острова семью Дионисия Аммония. Комес строго воспретил Дарию впутываться во что-нибудь еще, кроме спасения своей собственной семьи. В военной обстановке для неопытного человека самоуправство было недопустимо!

На другой день Дарий и его товарищи узнали, что семье македонца удалось бежать, - об этом не трубили на площадях, Ибрахим-паша решил скрыть такое позорное для магометанства дело и собственный недосмотр; но от людей утаить случившегося было нельзя, и слухи в переполненном и жадном до всего скандального Стамбуле расползлись за считанные часы.
Эти новости Дарию принесли люди Мелетия. Молодой Аммоний не знал, как с ними разговаривать, - ведь Мелетий Гаврос вынес приговор его отцу, и Дарий отказался воспользоваться помощью киликийца сам, хотя и вручил ему в руки судьбу своей жены и сестры!
Поэтому македонец все выслушал молча; и хотя сердце взыграло от радости, что его семья спасена, Дарий так и не заставил себя поблагодарить вестников.
Он думал, что сейчас градоначальник может вынести приговор и его отцу… за сына. Как бы то ни было, Валент больше не сможет служить паше: он изменник, но не трус и не лизоблюд!
Вот его Ибрахим-паша и в самом деле может казнить публично, чтобы произвести впечатление на жителей Стамбула: потому что Валент Аммоний большой человек, в отличие от Дария… и это для тех, кто знал Валента Аммония, будет двойная измена: сперва императору, а потом и султану!
- Я этого не вынесу, - шептал Дарий, горя стыдом и ужасом: и ему даже представлялось, что для Валента похищение и смерть в безвестности будут лучшим исходом, чем вот такая публичная смерть, о которой, несомненно, долго еще будут говорить и в христианском мире, и в мусульманском!
Но Дарию медлить было нельзя – если он не хотел, чтобы его семья лишилась и его тоже: и заговорщики, как и было условлено, решили пересидеть в своем укрытии еще день, а на другую ночь пробраться в Золотой Рог и уплыть. Дарий подозревал, что этот день может оказаться роковым и для его отца.
Конечно, Валент далеко не глуп и полностью сознает свое положение при паше – и он покинет город немедленно, когда узнает о бегстве сына! Люди Мелетия тоже понимали все это и не сидели сложа руки!

Дарию вместе со своими сообщниками удалось пробраться в порт и уплыть. Чтобы задержать его, македонца требовалось узнать в лицо… но ведь Стамбул, хотя султан города и назывался цезарем - Кайзер-и-Рум, был не Первый и даже не Второй Рим, которые славились изображениями своих знатных людей! Мусульмане портретное искусство если не запрещали совсем, то никогда не поощряли.
Так что, хотя Дария, конечно, искали ревностно, он смог уйти. Но до того македонцу ничего не удалось узнать о Валенте – жив ли его отец, схвачен ли - и кем... Проклятое время, когда всякий человек, даже самый знатный, будто утлый челн в бурном море перемен!
Дарий, сидя в лодке с людьми Леонарда, понимал, что ему следовало бы грести вместе со всеми, - но не мог приняться ни за какое орудие и ни за какое дело: он сидел, закрыв лицо руками, и никто его не тревожил и ни к чему не принуждал. Дарий был благодарен за такое общее сочувствие. Скоро ему опять придется трудиться и сражаться, хочет он того или нет.

Когда Город загудел, как улей, взбудораженный новостью о бегстве одного из греческих приближенных паши со всей семьей, Валент Аммоний был на Августейоне. Этот главный форум Константинополя еще сохранил за собою свое имя, как и очень многие места и постройки новой столицы Мехмеда, - точно великолепные гробницы прошлого, доступные для посещения всем подданным нового закона: закона пророка!
Валент сразу понял, что бегство сына означает для него самого; но мысли у него спутались. Македонец не испугался за себя, нет – он оставался человеком львиной храбрости; но Валент понял, что опять в один миг рухнула вся его жизнь, как это случилось в день падения Константинополя!
Для чего ему осталось жить, что ему еще нужно?
Как скоро его схватят по приказу паши, если турок решит предать смерти самого Валента – а такое, наверное, случится?..
Валент пробирался по узкой глухой улице прочь от Августейона, сам не зная куда, - он не берегся и почти ни о чем не мог думать; и не успел ничего понять, когда получил умелый тупой удар по затылку.
Когда Валент очнулся, то увидел, что крепко связан по рукам и ногам и лежит в незнакомом месте – в бедной темной комнате, на охапке соломы; над ним склонилось чье-то довольное смуглое лицо, рот ощерился в неприятной улыбке. На Валента повеяло смрадом гнилых зубов и старого пота. Еще несколько человек обступили македонца с разных сторон.
- Вы не от паши, - пробормотал Валент: голова болела нестерпимо.
Похититель покачал головой, все так же улыбаясь.
- Нет, не от паши, - сказал он. – Тебе повезло, Валент-бей.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 27 май 2014, 21:03

Глава 147

Феодора и Феофано жили ожиданием новостей – но обе в отсутствие мужчин упоенно занимались друг другом и своими детьми. Когда-то Феодора была неспособна полноценно размышлять и творить без Фомы, первого мужа и господина, без другого мужчины - сейчас же ее мысль и чувство били ключом. Она стала совсем… свободной, как говорила ее филэ.
Мелетий несколько раз присылал дому Флатанелосов приветы и маленькие подарки из Рима; а Мардоний получал письма от невесты. Рафаэла, хотя и много намечтала себе о любви, как настоящая восторженная юная итальянка, стала охладевать к Мардонию, так долго не видя его, - как и сам жених: их чувству нечем еще было питаться. И сейчас Мардоний страдал не столько потому, что его женитьба откладывалась, сколько тревожился из-за происков Констанции и других Моро. Пока македонец не связал себя неразрывно с могущественными покровителями, он со всеми своими товарищами был в большой опасности!
Но Моро не собирались отдавать Мардонию свою дочь, пока не будут окончательно уверены в нем: пока не вернется Леонард Флатанелос. А комеса все не было. И даже весточки от него нельзя было получить – люди Мелетия действовали сами по себе, подчиняясь целям своего господина.
В начале осени, - когда, по расчетам Леонарда, он должен был быть уже дома или на пути домой, - Мелетий Гаврос опять приехал на свою загородную виллу; и опять пригласил в гости амазонок. Теперь, на правах старого друга семьи, киликиец позвал их без сопровождающего. Феодора заподозрила, что Мелетий намеревается сообщить им известия, которых не следовало слышать Валентову сыну.
Предчувствие ее не обмануло.
Мелетий принял женщин в гостиной внизу, где велел разжечь жаровню: было довольно холодно, несмотря на время года. Занавески на окнах по приказу хозяина были приспущены, словно в знак траура, - и в слабом свете лицо киликийца казалось бледным и усталым. В глаза гостьям Мелетий не смотрел.
Проведя их в комнату, хозяин жестом указал на кресла.
- Вина? – спросил киликиец.
- Пожалуйста, - ответила Феодора за двоих. Они сегодня оставили подросших детей дома – и теперь московитка радовалась этому. Она догадывалась, что Мелетий хочет им сказать…
И вдруг Феодора заленедела от ужаса.
- Леонард? – воскликнула она.
Мелетий, наполнивший их кубки, поспешно покачал головой.
- Нет, о нем я ничего не знаю… до сих пор, - улыбнувшись небольшой извиняющейся улыбкой, ответил хозяин.
Он сел напротив и запахнул широкий халат, потуже затянув пояс с кистями.
- У меня для вас другие новости.
Феодора откинулась в кресле, ощущая огромное облегчение… двойное облегчение.
- Валент?..
Мелетий медленно склонил седую голову.
Феодора взялась за горло – рука повиновалась с трудом, будто чужая.
- Ты казнил его, - пробормотала московитка.
Мелетий усмехнулся мягко и сочувственно.
- Можно сказать и так, госпожа.
- Расскажи… я должна знать, как он умер, - глухо произнесла Феодора. Она ощутила, как в глазах и горле защипало; но все еще не плакала.
- Ты уверена, что хочешь это знать? – спросил Мелетий: теперь без тени улыбки.
Феодора посмотрела в его светлые безжалостные глаза – и медленно склонила голову.
Мелетий отвернулся. Провел пальцами по аккуратно подстриженной седой бородке.
- Валента четвертовали, - наконец ответил он. – Это значит, что его привязали к четырем галерам за руки и за ноги, приказав грести в разные стороны изо всех сил…
Феодора громко ахнула. Кубок в ее руке сам со стуком опустился на столик: вино только чудом не расплескалось. Феофано осталась сидеть так же царственно-неподвижно, огромные серые глаза лакедемонянки были прикованы к Мелетию, - и лицо ее выражало такое торжествующее блаженство, что Феодора не простила бы подруге этого, если бы могла видеть. Но все внимание московитки было тоже направлено на Мелетия.
- Это быстрая смерть, - прошептала она: комок в горле стал нестерпимым.
Мелетий кивнул, улыбаясь сочувственно, - что же он за человек?..
- Да, моя госпожа, это страшная, но быстрая смерть. И можно сказать, что почетная. Так магометане казнят христианских рыцарей.
И тут Феодора наконец разрыдалась, будто прорвало плотину. Она хватала ртом воздух, всхлипывала и стонала; стыдилась своей слабости перед лицом таких людей, как Мелетий и Феофано, но не могла остановиться.
Потом, наконец, судорожно вздохнув, московитка замолчала – и только тут заметила, что Мелетий подсел к ней, придвинув свое кресло. Он взял ее за руку.
- Все… все уже кончилось, дорогая госпожа.
Феодора кивнула и, утерев глаза, нашла в себе силы улыбнуться.
- На колу мучаются часами, я слышала…
- Бывает, что и днями, - заметил Мелетий. – Это зависит от способа посажения на кол… прошу простить меня, - спохватился он.
Феодора молчала, закрыв лицо локтем.
Мелетий долго смотрел на нее – потом произнес:
- Последние слова Валента Аммония были о тебе.
Феодора распрямилась; приподнялась в кресле, стиснув подлокотники:
- Правда?..
- Правда, - кивнул Мелетий. – Я сейчас передам их тебе в точности.
Он наморщил лоб, потер пальцами, подыскивая выражения, - как когда-то делал патрикий Нотарас, наслаждаясь фигурами речи.
- Валент знал, от чьих рук и за что принимает смерть… и он сказал, что ты принадлежала ему, - Мелетий понизил голос и улыбнулся, - и владела им до последнего часа. Сказал, что и после смерти вы с ним не разлучитесь.
- Он говорил мне это, когда я была его женой, - прошептала Феодора.
- Я знаю, что ты была его женой, - со своей небольшой улыбкой ответил Мелетий. – И он просил передать тебе, как своей супруге…
Ирония, прозвучавшая в голосе киликийца при последних словах, исчезла, когда он извлек прощальный привет Валента из подвесного кармана у себя на поясе.
- Возьми.
На ладони у хозяина был тяжелый золотой перстень с печаткой: лев, конечно же.
Феодора с огромной печалью, страхом и благоговением приняла драгоценность. Когда перстень оттянул ее руку, Мелетий сам сжал пальцы гостьи и похлопал по ее руке другой своей ладонью.
- Известная максима – ни о каком человеке нельзя судить прежде его смерти, - сказал новый римлянин, замечательно похожий на древних. – Валент Аммоний умер очень мужественно.
Феодора, крепче сжав холодный перстень, с негодованием подумала, как мог Мелетий спокойно носить такую вещь в кармане. Но вслух она поблагодарила.
- Валент был исполин, - сказала она.
- Пожалуй, - согласился Мелетий.
Некоторое время они молчали. Феодора, сделав несколько глотков вина, поставила кубок обратно на столик и сидела, кусая губы: желание заплакать опять разрасталось в горле и груди.
Мелетий вдруг опять нарушил молчание:
- Если мне будет позволено сказать, госпожа Феодора, твоя судьба удвительностью превосходит жизнь Клеопатры Египетской.
Римлянин опять улыбался, оглаживая подстриженную бородку.
- Весьма возможно, - хмуро ответила Феодора.
Она вдруг усмехнулась. – Жизнь становится все удивительней из века в век… увеличивается количество знаний, которыми обладают люди, и перемены совершаются все быстрее!
Русская амазонка совсем забыла, что дала себе слово не говорить с чужими о своей философии – только о чужой. Но Мелетий слушал спокойно и внимательно, кивал.
- Возможно, ты права, - сказал он. – Думаю, что последняя великая царица из династии, основанной Птолемеем, македонцем Александра, - женщина необыкновенной силы духа, блестящего образования и греческого воспитания, - могла бы пожелать жить в наше время… больше, чем в свое, будь у нее такая возможность!
Тут Феодора поняла, что они с Мелетием оба смотрят на Феофано.
"Истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия"*, - неожиданно вспомнились московитке слова из Библии. Она перекрестилась.
"Господи", - подумала Феодора. Она не знала, какие мысли в эту минуту бродят в голове киликийца, - но сама даже прикусила губу, чтобы ничего лишнего не вырвалось.
Василисса взглянула сначала на одного, потом на другого, - потом нахмурила тонкие начерненные брови, будто в досаде. Она быстро встала с места.
- Господин Мелетий, с твоего позволения, я удалюсь и уведу госпожу Феодору. Бедняжке нужно отдохнуть после таких новостей.
- Разумеется, - ответил хозяин. – Вас проводить, мои синьоры?
- Не нужно, - лакедемонянка покачала головой. – Мы сами найдем дорогу, если ты будешь так любезен, что предоставишь нам ту же комнату.
Мелетий склонил голову.

В спальне Феодора опять дала волю слезам – Феофано обнимала ее и ласкала, без сомнения, в душе ликуя, что это она утешает свою филэ в такую минуту. Кто еще имел на это право?
- Наконец Валент отмучился, - прошептала московитка.
- Наконец, - согласилась Феофано. Но обе думали – что это могло быть совсем не так… но Феодора, которая была его женой, не может отречься от Валента и после его смерти, как Феофано от Льва Аммония!
Когда Феодора затихла, Феофано губами осушила мокрые щеки подруги.
- Ложись, я тебя разотру, - сказала она. – Это поможет.
- Ты для меня всегда лучшее лекарство, - прошептала московитка.
Она легла на живот и блаженно закрыла глаза, ощущая, как теплые сильные руки обнажили ее, а потом принялись описывать круги по плечам и спине, иногда сжимая и разминая плоть. Потом Феофано налила себе на ладони душистого масла и принялась втирать его. Мелетий уже позаботился обо всех принадлежностях туалета для подруг.
Скоро скорбное выражение на лице московитки сменилось умиротворением: губы улыбнулись.
- Бедный Мардоний, - пробормотала она, уже засыпая. – Кто скажет ему?.. Должна я… но как могу?
Она опять всхлипнула.
Феофано склонилась к ее лицу.
- Если тебе тяжело, дорогая, я могу это сделать.
Феодора дернулась под ее руками; но Феофано уняла ее одним мягким, но властным движением.
- Нет, пожалуйста… не ты, Метаксия, - прошептала московитка. – Я сама: просто покажу ему кольцо, и он поймет.
- Как тебе угодно.
Феофано повернула ее голову за подбородок и поцеловала в губы. Феодора ответила, но она уже засыпала; Феофано прилегла рядом и гладила ее по голове и спине, пока подруга не заснула.

Когда Феодора приехала в дом Софии, ей открыл сам молодой хозяин. Он улыбнулся было, изумившись неожиданному посещению… а потом понял, что случилась какая-то беда.
- Что случилось, госпожа? – воскликнул Мардоний.
Феодора молча показала ему золотой перстень с печаткой: ей все еще представлялось, как это кольцо оттягивает мужскую руку… могучую и мертвую.
- Это кольцо твоего отца, которое он прислал мне, - сказала она.
Мардоний открыл рот… а потом попятился, смертельно побледнев. Феодора кивнула и отвернулась.
Услышала топот, а потом грохот: Мардоний бросился прочь, что-то уронив по дороге, и до московитки донеслись его рыдания.
Но молодой Аммоний плакал недолго, как она сама, - скоро Феодора услышала, как он выбежал из дома, а потом до нее донесся стук копыт: юноша ускакал куда-то очертя голову. Он долго носился по полям один – и вернулся только через час, совершенно обессиленный.
София плакала, но была больше испугана припадком брата, чем опечалена смертью отца. Не поздоровавшись с сестрой, Мардоний убежал в свою комнату. Он ни с кем больше не заговорил о Валенте – ни теперь, не потом.

Спустя небольшое время пришло письмо от Леонарда: тот писал своей семье уже из Венеции. И ему посчастливилось – он не только вернулся сам, но и привез Дария и всю семью Дионисия; с ними была и Анна, жена Дария, которую по уговору с Мелетием спас итальянский купец. Этот купец присоединился к комесу в плавании – они встретились случайно, но потом держались вместе до самого конца.
Узнав о смерти Агаты, Феодора опечалилась, но Мардонию ничего не сказала: об этом Мардоний должен узнать из уст брата.

* Новый Завет (Евангелие от Иоанна).

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 27 май 2014, 21:14

Глава 147

Феодора и Феофано жили ожиданием новостей – но обе в отсутствие мужчин упоенно занимались друг другом и своими детьми. Когда-то Феодора была неспособна полноценно размышлять и творить без Фомы, первого мужа и господина, без другого мужчины - сейчас же ее мысль и чувство били ключом. Она стала совсем… свободной, как говорила ее филэ.
Мелетий несколько раз присылал дому Флатанелосов приветы и маленькие подарки из Рима; а Мардоний получал письма от невесты. Рафаэла, хотя и много намечтала себе о любви, как настоящая восторженная юная итальянка, стала охладевать к Мардонию, так долго не видя его, - как и сам жених: их чувству нечем еще было питаться. И сейчас Мардоний страдал не столько потому, что его женитьба откладывалась, сколько тревожился из-за происков Констанции и других Моро. Пока македонец не связал себя неразрывно с могущественными покровителями, он со всеми своими товарищами был в большой опасности!
Но Моро не собирались отдавать Мардонию свою дочь, пока не будут окончательно уверены в нем: пока не вернется Леонард Флатанелос. А комеса все не было. И даже весточки от него нельзя было получить – люди Мелетия действовали сами по себе, подчиняясь целям своего господина.
В начале осени, - когда, по расчетам Леонарда, он должен был быть уже дома или на пути домой, - Мелетий Гаврос опять приехал на свою загородную виллу; и опять пригласил в гости амазонок. Теперь, на правах старого друга семьи, киликиец позвал их без сопровождающего. Феодора заподозрила, что Мелетий намеревается сообщить им известия, которых не следовало слышать Валентову сыну.
Предчувствие ее не обмануло.
Мелетий принял женщин в гостиной внизу, где велел разжечь жаровню: было довольно холодно, несмотря на время года. Занавески на окнах по приказу хозяина были приспущены, словно в знак траура, - и в слабом свете лицо киликийца казалось бледным и усталым. В глаза гостьям Мелетий не смотрел.
Проведя их в комнату, хозяин жестом указал на кресла.
- Вина? – спросил киликиец.
- Пожалуйста, - ответила Феодора за двоих. Они сегодня оставили подросших детей дома – и теперь московитка радовалась этому. Она догадывалась, что Мелетий хочет им сказать…
И вдруг Феодора заленедела от ужаса.
- Леонард? – воскликнула она.
Мелетий, наполнивший их кубки, поспешно покачал головой.
- Нет, о нем я ничего не знаю… до сих пор, - улыбнувшись небольшой извиняющейся улыбкой, ответил хозяин.
Он сел напротив и запахнул широкий халат, потуже затянув пояс с кистями.
- У меня для вас другие новости.
Феодора откинулась в кресле, ощущая огромное облегчение… двойное облегчение.
- Валент?..
Мелетий медленно склонил седую голову.
Феодора взялась за горло – рука повиновалась с трудом, будто чужая.
- Ты казнил его, - пробормотала московитка.
Мелетий усмехнулся мягко и сочувственно.
- Можно сказать и так, госпожа.
- Расскажи… я должна знать, как он умер, - глухо произнесла Феодора. Она ощутила, как в глазах и горле защипало; но все еще не плакала.
- Ты уверена, что хочешь это знать? – спросил Мелетий: теперь без тени улыбки.
Феодора посмотрела в его светлые безжалостные глаза – и медленно склонила голову.
Мелетий отвернулся. Провел пальцами по аккуратно подстриженной седой бородке.
- Валента четвертовали, - наконец ответил он. – Это значит, что его привязали к четырем галерам за руки и за ноги, приказав грести в разные стороны изо всех сил…
Феодора громко ахнула. Кубок в ее руке сам со стуком опустился на столик: вино только чудом не расплескалось. Феофано осталась сидеть так же царственно-неподвижно, огромные серые глаза лакедемонянки были прикованы к Мелетию, - и лицо ее выражало такое торжествующее блаженство, что Феодора не простила бы подруге этого, если бы могла видеть. Но все внимание московитки было тоже направлено на Мелетия.
- Это быстрая смерть, - прошептала она: комок в горле стал нестерпимым.
Мелетий кивнул, улыбаясь сочувственно, - что же он за человек?..
- Да, моя госпожа, это страшная, но быстрая смерть. И можно сказать, что почетная. Так магометане казнят христианских рыцарей.
И тут Феодора наконец разрыдалась, будто прорвало плотину. Она хватала ртом воздух, всхлипывала и стонала; стыдилась своей слабости перед лицом таких людей, как Мелетий и Феофано, но не могла остановиться.
Потом, наконец, судорожно вздохнув, московитка замолчала – и только тут заметила, что Мелетий подсел к ней, придвинув свое кресло. Он взял ее за руку.
- Все… все уже кончилось, дорогая госпожа.
Феодора кивнула и, утерев глаза, нашла в себе силы улыбнуться.
- На колу мучаются часами, я слышала…
- Бывает, что и днями, - заметил Мелетий. – Это зависит от способа посажения на кол… прошу простить меня, - спохватился он.
Феодора молчала, закрыв лицо локтем.
Мелетий долго смотрел на нее – потом произнес:
- Последние слова Валента Аммония были о тебе.
Феодора распрямилась; приподнялась в кресле, стиснув подлокотники:
- Правда?..
- Правда, - кивнул Мелетий. – Я сейчас передам их тебе в точности.
Он наморщил лоб, потер пальцами, подыскивая выражения, - как когда-то делал патрикий Нотарас, наслаждаясь фигурами речи.
- Валент знал, от чьих рук и за что принимает смерть… и он сказал, что ты принадлежала ему, - Мелетий понизил голос и улыбнулся, - и владела им до последнего часа. Сказал, что и после смерти вы с ним не разлучитесь.
- Он говорил мне это, когда я была его женой, - прошептала Феодора.
- Я знаю, что ты была его женой, - со своей небольшой улыбкой ответил Мелетий. – И он просил передать тебе, как своей супруге…
Ирония, прозвучавшая в голосе киликийца при последних словах, исчезла, когда он извлек прощальный привет Валента из подвесного кармана у себя на поясе.
- Возьми.
На ладони у хозяина был тяжелый золотой перстень с печаткой: лев, конечно же.
Феодора с огромной печалью, страхом и благоговением приняла драгоценность. Когда перстень оттянул ее руку, Мелетий сам сжал пальцы гостьи и похлопал по ее руке другой своей ладонью.
- Известная максима – ни о каком человеке нельзя судить прежде его смерти, - сказал новый римлянин, замечательно похожий на древних. – Валент Аммоний умер очень мужественно.
Феодора, крепче сжав холодный перстень, с негодованием подумала, как мог Мелетий спокойно носить такую вещь в кармане. Но вслух она поблагодарила.
- Валент был исполин, - сказала она.
- Пожалуй, - согласился Мелетий.
Некоторое время они молчали. Феодора, сделав несколько глотков вина, поставила кубок обратно на столик и сидела, кусая губы: желание заплакать опять разрасталось в горле и груди.
Мелетий вдруг опять нарушил молчание:
- Если мне будет позволено сказать, госпожа Феодора, твоя судьба удивительностью превосходит жизнь Клеопатры Египетской.
Римлянин опять улыбался, оглаживая подстриженную бородку.
- Весьма возможно, - хмуро ответила Феодора.
Она вдруг усмехнулась. – Жизнь становится все удивительней из века в век… увеличивается количество знаний, которыми обладают люди, и перемены совершаются все быстрее!
Русская амазонка совсем забыла, что дала себе слово не говорить с чужими о своей философии – только о чужой. Но Мелетий слушал спокойно и внимательно, кивал.
- Возможно, ты права, - сказал он. – Думаю, что последняя великая царица из династии, основанной Птолемеем, македонцем Александра, - женщина необыкновенной силы духа, блестящего образования и греческого воспитания, - могла бы пожелать жить в наше время… больше, чем в свое, будь у нее такая возможность!
Тут Феодора поняла, что они с Мелетием оба смотрят на Феофано.
"Истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия"*, - неожиданно вспомнились московитке слова из Библии. Она перекрестилась.
"Господи", - подумала Феодора. Она не знала, какие мысли в эту минуту бродят в голове киликийца, - но сама даже прикусила губу, чтобы ничего лишнего не вырвалось.
Василисса взглянула сначала на одного, потом на другого, - потом нахмурила тонкие начерненные брови, будто в досаде. Она быстро встала с места.
- Господин Мелетий, с твоего позволения, я удалюсь и уведу госпожу Феодору. Бедняжке нужно отдохнуть после таких новостей.
- Разумеется, - ответил хозяин. – Вас проводить, мои синьоры?
- Не нужно, - лакедемонянка покачала головой. – Мы сами найдем дорогу, если ты будешь так любезен, что предоставишь нам ту же комнату.
Мелетий склонил голову.

В спальне Феодора опять дала волю слезам – Феофано обнимала ее и ласкала, без сомнения, в душе ликуя, что это она утешает свою филэ в такую минуту. Кто еще имел на это право?
- Наконец Валент отмучился, - прошептала московитка.
- Наконец, - согласилась Феофано. Но обе думали – что это могло быть совсем не так… но Феодора, которая была его женой, не может отречься от Валента и после его смерти, как Феофано от Льва Аммония!
Когда Феодора затихла, Феофано губами осушила мокрые щеки подруги.
- Ложись, я тебя разотру, - сказала она. – Это поможет.
- Ты для меня всегда лучшее лекарство, - прошептала московитка.
Она легла на живот и блаженно закрыла глаза, ощущая, как теплые сильные руки обнажили ее, а потом принялись описывать круги по плечам и спине, иногда сжимая и разминая плоть. Потом Феофано налила себе на ладони душистого масла и принялась втирать его. Мелетий уже позаботился обо всех принадлежностях туалета для подруг.
Скоро скорбное выражение на лице московитки сменилось умиротворением: губы улыбнулись.
- Бедный Мардоний, - пробормотала она, уже засыпая. – Кто скажет ему?.. Должна я… но как могу?
Она опять всхлипнула.
Феофано склонилась к ее лицу.
- Если тебе тяжело, дорогая, я могу это сделать.
Феодора дернулась под ее руками; но Феофано уняла ее одним мягким, но властным движением.
- Нет, пожалуйста… не ты, Метаксия, - прошептала московитка. – Я сама: просто покажу ему кольцо, и он поймет.
- Как тебе угодно.
Феофано повернула ее голову за подбородок и поцеловала в губы. Феодора ответила, но она уже засыпала; Феофано прилегла рядом и гладила ее по голове и спине, пока подруга не заснула.

Когда Феодора приехала в дом Софии, ей открыл сам молодой хозяин. Он улыбнулся было, изумившись неожиданному посещению… а потом понял, что случилась какая-то беда.
- Что случилось, госпожа? – воскликнул Мардоний.
Феодора молча показала ему золотой перстень с печаткой: ей все еще представлялось, как это кольцо оттягивает мужскую руку… могучую и мертвую.
- Это кольцо твоего отца, которое он прислал мне, - сказала она.
Мардоний открыл рот… а потом попятился, смертельно побледнев. Феодора кивнула и отвернулась.
Услышала топот, а потом грохот: Мардоний бросился прочь, что-то уронив по дороге, и до московитки донеслись его рыдания.
Но молодой Аммоний плакал недолго, как она сама, - скоро Феодора услышала, как он выбежал из дома, а потом до нее донесся стук копыт: юноша ускакал куда-то очертя голову. Он долго носился по полям один – и вернулся только через час, совершенно обессиленный.
София плакала, но была больше испугана припадком брата, чем опечалена смертью отца. Не поздоровавшись с сестрой, Мардоний убежал в свою комнату. Он ни с кем больше не заговорил о Валенте – ни теперь, ни потом.

Спустя небольшое время пришло письмо от Леонарда: тот писал своей семье уже из Венеции. И ему посчастливилось – он не только вернулся сам, но и привез Дария и всю семью Дионисия; с ними была и Анна, жена Дария, которую по уговору с Мелетием спас итальянский купец. Этот купец присоединился к комесу в плавании – они встретились случайно, но потом держались вместе до самого конца.
Узнав о смерти Агаты, Феодора опечалилась, но Мардонию ничего не сказала: об этом Мардоний должен узнать из уст брата.

* Новый Завет (Евангелие от Иоанна).

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 30 май 2014, 23:27

Глава 148

Подъезжая к дому, комес увидел ту же картину, которая запомнилась ему при отъезде, - две прекрасные женщины, наставница и ученица, которые составляли неразделимое целое. Он так залюбовался ими, что забыл о ревности.
Он забывал о ревности потому, что любовался этими женщинами… комес Флатанелос увековечил бы их союз в бронзе, как уже была увековечена Феодора Константинопольская!
- Леонард! – воскликнула его жена.
И союз женщин распался: Феодора бросилась к нему навстречу, неловко простирая руки. Леонард засмеялся, ощущая восторг, блаженство любви: он стиснул московитку в объятиях, целуя ее при всех. Он жадно обнимал подругу, вдыхая ее запах; Феодора прижимала мужа к себе, вздрагивая в его руках, словно ощущая вину перед ним… но такую вину, которую он раз и навсегда согласился прощать.
Жрец не может порицать свою богиню в ее божественности.
- Боже мой… ты так похудел, а загорел! – воскликнула Феодора, взглянув критянину в лицо. – Тебя как будто закаляли в огне!
- Меня закаляли в морской воде, - засмеялся Леонард. – Как самую лучшую сталь.
Красавец комес еще раз крепко поцеловал жену, а потом легко вскинул на руки, наслаждаясь этим ощущением; Феодора ахнула и ударила его ладонями по плечам.
- Леонард, здесь же другие люди! И я ни с кем еще не поздоровалась!
Московитка только тут вспомнила, что с Леонардом целая семья спасенных, - и те, кого она еще не видела в лицо. И все они требуют заботы, как и ее муж!
Оторвавшись от мужа, Феодора обнаружила, что Феофано уже говорит и смеется с Дионисием; эти двое боевых товарищей обнимались без стеснения на глазах у Дионисиевой жены. Впрочем, Кассандра и не думала ревновать, - она посчитала бы даже оскорбительным для себя ревновать мужа к такому существу, как Феофано…
"Знает ли Дионисий о том, что случилось с его братом?.. Ах, да ведь никто из них еще не знает!" - ужаснулась вдруг хозяйка дома.
Кому сказать – и как сказать?
Нужно посоветоваться с мужем, он решит.
Тут Феодора впервые заметила среди гостей молодую светловолосую женщину, одетую в темное платье и белую косынку: гостья была… уже очень тяжела; и, несомненно, очень устала. В ее голубых глазах было измученное выражение, и она казалась старше своих лет.
Догадавшись, Феодора шагнула к ней.
- Анна? Я Феодора, хозяйка дома.
Она постаралась приветливо улыбнуться и взяла жену Дария за руку, которая была влажной и ледяной. Анна улыбнулась в ответ, но так же вымученно; вторую руку она не отнимала от живота.
- Спасибо тебе, госпожа…
Видно было, что ей очень хотелось попросить хозяйку о ванне и постели, но она не смела; тогда Феодора нашла взглядом Дария. Она даже не сразу узнала его – молодой македонец, молодой семьянин, очень окреп, отпустил усы и бородку и превратился в настоящего азиата, человека востока, властного и пугающего, как все Аммонии. Даже осанка у него изменилась.
Феодора подошла к нему, и Дарий, говоривший с кем-то из мужчин, тут же отвлекся: большие черные глаза выразили полное внимание.
- Дарий, тебе нужно позаботиться о твоей жене. Пойдем, я покажу тебе, где вы будете мыться и спать, - сказала московитка.
Феодора была вправе – и всегда будет вправе обращаться к Дарию по имени и как старшая: Дарий, несмотря на новообретенную стать, всецело признавал это. Он поклонился московитке, а потом в его глазах появилась тревога.
- Анна? Ей дурно?..
Феодора схватила Дария за рукав и быстро отвела к жене; она сразу же вверила Анну руке мужа. Хозяйка проводила молодых супругов в дом и помогла Дарию позаботиться об Анне; оба горячо благодарили ее.
"Знают ли они? Нет, конечно… господи, помози*".
За заботами обо всех гостях прошел целый вечер; Феодора едва успела перемолвиться с мужем несколькими словами. Даже сына она показала Леонарду наспех.
Они с Леонардом будут говорить долго, когда останутся наедине, - у них никогда не исчерпаются темы для бесед… и каждому нужно столько рассказать!
А может, утаить?..
"Нет… Леонард, конечно, не утаит от меня ничего столь важного; и я тоже не вправе".
Ужинать они собрались в большом зале все вместе – Феодора, сидя рядом с супругом во главе стола, ощущала себя принадлежащей могущественной греческой семье, которая очень увеличилась… чтобы никогда уже не разделиться.
Одной только Анны за столом не было – Дарий, сидя рядом с дядей, ел мало и, видно, мысленно непрестанно опекал жену и страдал за нее; наконец хозяйка, шепнув Дионисию слово, вместе со старшим Аммонием отпустила Дария к супруге. Они поужинали и потом остались отдыхать у себя, исчезнув для целого мира.
Только поздно ночью Леонард и Феодора наконец остались наедине.
Когда за ними закрылась дверь спальни, оба ощутили себя как тогда, когда судьба – и Феофано – свели их в Мистре после долгого расставания: как будто каждый опять прожил целую жизнь, неизвестную другому. И все равно они были вечною любовью друг друга… как Фома для Феодоры. Как Валент… Как Феофано…
Они уселись рядом на постели; Леонард держал на руках Энея – а Феодора прильнула к плечу мужа. Близкие духом, они все не могли сблизиться словами… сколько времени минуло, сколько потрясений!
Наконец Феодора попросила:
- Милый, положи Энея в колыбельку… нам нужно поговорить.
- Конечно, нужно.
Леонард, ни о чем не спросив, легко поднялся с ребенком в мощных руках; он отнес мальчика в колыбельку и, нежно поцеловав, уложил. Потом вернулся к жене – и они наконец тесно прижались друг к другу. Леонард погладил Феодору по темно-русым волосам, поцеловал в лоб, так же, как свое дитя.
- Что, любимая?
- Валент, - прошептала она, уткнувшись критянину в грудь.
Несколько мгновений она не смела посмотреть мужу в глаза – а когда подняла голову, увидела его печальную улыбку. В карих глазах критянина появилась отрешенность героя, готового к страданию… или понимание страданий героя.
- Я все знаю, - сказал Леонард: Феодора уже и сама догадалась, что муж откуда-то обо всем прознал.
- Мелетий написал? – спросила московитка.
Леонард кивнул. Феодора же подумала, что нисколько не удивится, если окажется, что Мелетий ничего Леонарду не писал. Фома Нотарас, несомненно, был все еще жив… и глаз не спускал со своей семьи; и наверняка достиг немалого на том поприще, которое презирают герои.
Они долго еще молчали – словно из почтения к памяти Валента Аммония: этого благородного изменника, честнейшего из предателей отчизны. Феодора думала о золотом перстне с печаткой, который хранила в ларчике вместе с самыми дорогими памятками.
Потом она спросила:
- Кто еще знает?
- Дионисий и Кассандра, - ответил критянин. – Им я рассказал… о казни Валента, они вправе услышать все… Дарий со слов дяди знает о смерти отца, но не знает, какова та была.
- Мардоний тоже, - грустно усмехнулась московитка. – Но молодые Аммонии умны, и догадаются сами.
Леонард кивнул; он поцеловал ее в голову, обдав горячим дыханием. Горячие пальцы сжали ее плечо, и Феодору охватила дрожь желания и узнавания.
- Давай спать… мы оба устали, - попросила она, отстраняясь от комеса.
Леонард ласково улыбнулся жене и, ни о чем больше не попросив и ничего не пожелав, привлек ее к себе и уложил рядом с собой; они уснули рядом так мирно, словно никогда не разлучались.
Утром Леонард разбудил жену поцелуем – и она, еще сонная, доверилась его объятиям и отдалась ему; потом он еще долго обнимал подругу и ласкал, от избытка нежности, не похоти. Им было хорошо, как любовникам, миновавшим вершину своей страсти и достигшим крепкого единения.
Когда они встали и начали приводить себя в порядок, Феодора вдруг засмеялась со слезами. Она сказала недоумевающему комесу:
- А мы ведь так и не нашли турецкого шпиона!
Леонард засмеялся в ответ.
- Не удивлюсь, любимая, если этот шпион уже учинил суд над собой, как Валент Аммоний… Ты знаешь, что у меня на корабле случился мор? Не знаю, естественные тому были причины или чей-то умысел, но я потерял много людей.
- Хоть бы было так! – топнув ногой, сказала московитка. – Хоть бы они все… передохли, такие подлецы!
Видя, как изменилось лицо мужа при таких словах и при виде ее свирепости, Феодора улыбнулась:
- Прости.
- Я не сержусь, - Леонард покачал головой.
Он никогда не мог на нее сердиться… даже недолго.
Феодора молча закончила одеваться и, проверив сына и улыбнувшись мужу напоследок, отправилась заниматься домашними делами и гостями: теперь ее снедало беспокойство другого рода. Она знала, что Леонарду повезло в путешествии, что он разбогател… муж писал об этом, и вчера за ужином все поздравляли его; но она, жена героического комеса, до сих пор почти не знала подробностей его успеха. Как и того, сколько имущества сберегли старшие и младшие Аммонии. И того, как придется расплачиваться с купцом, спасшим семью Дария: ведь итальянцу, хотя он и уцелел со своим кораблем, теперь заказан путь в Стамбул, и он, конечно, потребует с критянина возмещения уже понесенных и будущих убытков!
Днем Феодоре и Леонарду наконец удалось обстоятельно поговорить – критянин рассказал жене всю свою одиссею. Он значительно обогатился на Крите; провел несколько удачных сделок в Морее, кое-что из критских сокровищ продав, и дешево приобретя много вещей, которые здесь, в Италии, будут стоить намного дороже.
- Но ведь это… почти мошенничество! – воскликнула Феодора, перебив мужа.
Карие пронзительные глаза Леонарда блеснули… он едва не рассердился; но, конечно, сохранил спокойствие. Комес терпеливо улыбнулся.
- Нет, любимая, это не мошенничество, - сказал он. – Стоимость древней вещи составляет не только материал, работа и история этой вещи, но и усилия по ее приобретению, и затраты на ее перевозку, и опасности, которым подвергают себя перекупщики! Я такой же честный купец, как и патрицианские семейства Италии, которые наживают себе богатства, торгуя в Средиземноморье с турками и с самим дьяволом… ты можешь оценить в деньгах стоимость всех их трудов и опасностей этих трудов?..
- Наверное, нет… прости меня, - сказала растерянная Феодора.
Леонард улыбнулся.
- Я рад, что мы объяснились.
Потом он прибавил:
- Я привез тебе подарки.
- Мне ничего не нужно… только бы ты был с нами, - ответила растроганная Феодора, крепко обняв его.
А потом ей вдруг вспомнилась последняя встреча с Мелетием, их разговор… и московитка сказала:
- Теперь, должно быть, ты сможешь дать в долг Феофано, чтобы она купила себе дом!
- Теперь – конечно, смогу, - ответил Леонард.
Он настороженно посмотрел на жену, которая не сводила с него взгляда.
- Что еще, Феодора?
Феодора процитировала ему Библию – те самые слова, которые навели ее на мысль, что Феофано, возможно, живет на земле не в первый раз.
Леонард удивился:
- Никогда не думал, что Евангелие можно толковать таким образом!
Потом он улыбнулся.
- Ты напомнила мне о последнем походе Александра - в Индию… мы снова и снова возвращаемся к этому времени, как будто и вправду наше настоящее имеет там корни! Но ты помнишь, конечно, что поход этот окончился неудачно.
Леонард обнял жену одной могучей рукой за плечи и посмотрел в глаза.
- Ты давно знакома с индуизмом… и, я уверен, помнишь, что это учение о перевоплощениях всегда было враждебно эллинизму, и еще более враждебно христианству! Ты знаешь, что мои религиозные взгляды всегда были свободнее, чем у многих… жизнь привела меня к этому, - усмехнулся критянин. – Но мы не должны ударяться в индуизм: я чувствую, что эта вера ошибочна.
Феодора нахмурилась.
- Стало быть, то, о чем мы подумали, невозможно?
Леонард медленно покачал головой.
- Думаю… нет, в мире идей не может быть ничего невозможного. Но едва ли бесконечное перевоплощение, если оно существует, является общим правилом. Скорее, - тут он улыбнулся, - это может быть исключением для людей исключительных.
- Или, может быть… новое рождение – это начало нового цикла существования души, достигшей некоего предела развития в мире духовном, - серьезно заметила Феодора. – Новый виток развития…
Она пальцем начертила в воздухе расширяющуюся спираль, как некогда Феофано.
- Совершенствование души должно быть бесконечно, как бесконечен в своих совершенствах Бог, - улыбнулся критянин. – Но не будем заходить слишком далеко в наших мудрствованиях: мы с тобой все еще только люди.

Через месяц после возвращения Леонарда Рафаэла Моро стала женой Мардония Аммония: свадьбу справили в Риме, с большой пышностью, и вслед за этим итальянка переехала в дом молодого мужа под Анцио. Дионисий Аммоний, который вывез из Мореи все свое состояние, смог на собственные средства приобрести для себя и семейства дом в предместьях Рима; на одолженные у комеса деньги купила себе дом и Феофано, куда тотчас переехала с сыном, небольшим штатом прислуги и Марком. Лакедемонянка по-прежнему желала полной независимости от Леонарда Флатанелоса – и столь же твердо намеревалась сполна расплатиться с ним в ближайшее время.
Леонард с женой побывал у Мелетия; тот также познакомился с Дионисием и Кассандрой. В католической Италии росло и крепло новое греческое братство.

Через два дня после того, как Дионисий уехал от Мелетия Гавроса, к киликийцу прибыл новый гость. Он приехал в сумерках и с небольшой свитой: должно быть, не хотел, чтобы его узнали.
Мелетий вышел навстречу гостю и приветливо облобызался с ним, как со старым знакомым.
- Здравствуй… как я рад тебя видеть! Что ты делал так долго?
- Обо всем по порядку, мой друг, - ответил светловолосый гость, щуря умные серые глаза. – Я тоже очень рад тебя видеть. И особенно рад был узнать, что моя возлюбленная сестра наконец обзавелась собственным имением.

* Помоги (устар., церковнослав.)

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 02 июн 2014, 19:27

Глава 149

Мелетий Гаврос расположился напротив Фомы Нотараса в той же гостиной, где принимал женщин его семьи; белокурый патрикий занял то самое кресло, что занимала Феофано, слушая рассказ о казни Валента Аммония.
Киликиец налил гостю и себе вина, и оба долго молчали, держа в руках кубки, - каждого одолевало слишком много мыслей и подозрений насчет другого.
Что за положение – быть греческим аристократом! А особенно – греческим аристократом в Италии!
Наконец Мелетий спросил:
- Как твои дела?
Фома Нотарас улыбнулся – неприятно, одними губами.
- Превосходно, - сказал он. – Ты же знаешь, что мне немного нужно… много ли нужно холостому и бездетному человеку?..
Мелетий долго смотрел на него, не произнося ни слова, - и сочувствие на лице киликийца боролось с неприязнью. Потом он сказал:
- Меня не касаются твои дела с Метаксией Калокир – ты с нею в своем праве родственника и мужчины. Но Леонарда я люблю как самого дорогого друга, и не позволю тебе его тронуть, как и кого-нибудь из его семьи! Даже если у него теперь твоя жена и дети!
Фома слабо качнул головой: усмешка отвращения к себе и к своей жизни не покидала его губ.
- Я и не собирался трогать Леонарда, мой друг, - сказал он. – Кто я такой рядом с комесом Флатанелосом? Пусть он будет счастлив с моей женой!
Мелетий пристально смотрел на Фому – двойственность натуры этого странного, робкого и злопамятного как женщина, но очень умного человека одновременно и вселяла в киликийца отвращение, и притягивала. Последние слова патрикия только усугубили подозрения Мелетия – и, конечно, патрикий это прекрасно понимал; как понимал и то, что уличить его ни в чем не смогут.
Больше всего Фома сейчас сожалел, что ему нельзя рассказать своей жене, сколько он для нее сделал… ах, как он измарался в Риме, чтобы Феодора и Феофано не попали в лапы инквизиторов! "Хотелось бы знать, - подумал Фома, усмехаясь сам себе, - будут ли мои дела засчитаны мне в грехи - или моей жене в заслуги? Или моей жене в грехи, а мне в заслуги? Хорошенький вопрос для исповедника!"
Однако он вынужден был таиться от своей жены так же, как от Мелетия.
Но вот сестра…
Божественная Феофано! Возлюбленный враг! Он непременно должен увидеться с ней и открыться ей: иначе такое существование станет нестерпимым.
"Даже если она убьет меня, закопав в саду, или прикажет убить меня своему церберу, это будет лучшим исходом моей жизни…"
- Расскажи мне, как проехать к Метаксии, - проговорил Фома после долгого молчания.
Мелетий откинулся в кресле и, сложив руки на груди, упрятал их в просторные атласные рукава халата.
- Ты уверен, что хочешь ее видеть – именно сейчас, когда Метаксия Калокир в таком положении? Я хорошо изучил эту женщину, - киликиец покачал головой. – Слухи о ней не лгут, я знаю со слов многих свидетелей ее дел… но даже если бы не знал этих дел, вижу, что она настоящая волчица.
Фома кивнул.
- Ты прав, - сказал белокурый патрикий. – Именно за это я всегда любил ее.
Он откинулся в кресле и, закрыв глаза, прошептал:
- Я хочу видеть сына, моего Александра… знал бы ты, как я жажду этого! Феодора говорила, что не даст нашим детям забыть меня; но можно ли верить женщине в подобном деле? Когда ее дети уже так давно счастливы с новым отцом?..
По губам киликийца скользнула усмешка.
- Конечно, нельзя, - ответил он. – Женщине почти никогда нельзя верить. Я не забываю этого правила прежде всего с собственной женой.
Они некоторое время молча цедили вино – потом Фома мягко попросил:
- Расскажи мне, как поживает твоя семья… Так хочется послушать о жизни благополучного человека!
Мелетий улыбнулся, превосходно понимая, что Фома уходит от обсуждения своих собственных дел, о которых хозяин дома спрашивал его с порога. Патрикий Нотарас знал и то, что семью Мелетия Гавроса никак нельзя назвать благополучной. Но много ли найдешь жен и детей, рассказывая о которых, мужчины не лгали бы друг другу?
Мелетий Гаврос склонился к Фоме Нотарасу и завел разговор о своих сыновьях.

Патрикий остался ночевать у Мелетия – они заговорились далеко заполночь; и утром встали поздно. Завтрак превратился в обед, но не стал от этого хуже, - Фома щедро расточал благодарности повару Мелетия, которые были гостеприимцу давно привычны, но оттого не стали менее приятны.
После такого раннего обеда Фома сразу же начал прощаться. Мелетий больше не удерживал и не отговаривал его – он знал, куда патрикий Нотарас поедет сейчас, и предоставил неприкаянного антигероя его судьбе.

Феофано в эти часы была со своим сыном и невенчаным мужем – и все трое были счастливы как настоящая спартанская семья. Марк уже давно взял на себя обучение маленького Леонида гимнастике, как и возобновил занятия со своей царицей и возлюбленной: здесь, в имении, они отгородились от внешнего мира, как когда-то обособилась от всех маленькая Лакония, отвергавшая и врагов, и друзей со стороны. Спарта упорнее всех греческих царств не покорялась ни Азии, ни Македонии!
Спарта в конце концов уничтожила сама себя своей воинственностью, невосприимчивостью и неуступчивостью – но осталась в памяти потомков как непревзойденный образец стойкости...
Марк, лежа на полу, крутил сына в руках, перебрасывая уже тяжелого и крепкого мальчика с ладони на ладонь и подхватывая то под спинку, то под животик; а Леонид только смеялся от удовольствия. Одетая в один легкий короткий хитон Феофано, сидя рядом, улыбалась с гордостью за обоих мужчин – взрослого и маленького, которые были уже так похожи! Она надеялась воспитать Леонида тоньше и развить шире, чем был развит простой солдат Марк: это будет легко, если Леониду посчастливилось в придачу к силе и храбрости отца получить ум матери.
Когда к хозяйке вбежал слуга-итальянец, сказавший, что прибыл неизвестный гость, Феофано удивилась, но не испугалась. Кто может прислать к ней опасного врага? Главная опасность, - римская инквизиция, - в равной степени грозит всем высокородным грекам, кто связан с нею, Феофано: и потому никто из тех, кто с нею связан и знает каждый час ее жизни, не натравит на нее церковников. Ну а враг, готовящий ей нож или яд, будет действовать не так открыто.
- Пусть гость войдет и подождет в большом зале, я сейчас буду готова, - ответила лакедемонянка.
Слуга с поклоном ушел, а Марк поднялся с пола – тяжело дыша, но не от утомления, а от волнения. Его рубашка прилипла к груди и спине, но лаконец мог бы еще долго играть своим сыном и учить его, не чувствуя усталости.
- Может быть, мне выйти к этому гостю? – спросил Марк.
Феофано улыбнулась с ласковой снисходительностью.
- Ну и как ты это сделаешь, мой могучий супруг? Как ты назовешься моему гостю, который не знает ни тебя, ни меня?
Марк понурился и тяжко вздохнул. Конечно, эта разница – эта пропасть между ними вовеки останется непреодолима!
Феофано погладила его по щеке.
- Ты пойдешь со мной как мой охранитель. Наш гость тоже, конечно, прибыл не один.
Взяв ребенка, лакедемонянка вместе с ним ушла мыться и переодеваться после занятий: до этого не знающий устали лаконец упражнялся с нею так же, как с Леонидом. Марк не стал приводить себя в порядок: он стоял и копил в себе гнев против незваного гостя, который, скорее всего, был гость недобрый.
Когда его жена вернулась, переодевшись в длинное глухое платье, высоко подобрав и прикрыв волосы, она с неудовольствием осмотрела Марка и принюхалась – а потом улыбнулась и сделала лаконцу знак следовать за собой. Пусть гость знает, что ее воины достойны так называться!

Когда Феофано и отец ее сына увидели гостя, на миг замерли все трое. Феофано тихо вскрикнула и попятилась: Марк, стоявший за спиной госпожи, поймал ее сзади за локти, удержав с надежностью, которой Феофано всегда доверялась без вопросов и сомнений. Царица повернула голову к охранителю: они стояли, почти соединившись в объятии.
- Не бойся его, - проговорил Марк.
- Я не боюсь, - Феофано покачала головой. Она высвободилась и шагнула к Фоме Нотарасу: лакедемонянка немного побледнела, но больше никак не выдала своего смятения.
- Привет тебе, братец, - сказала она, рассматривая Фому Нотараса в упор: они были одного роста. – Долго же мы с тобой не виделись!
Белокурый патрикий усмехнулся.
- Даже слишком долго, любезная сестра. Хотелось бы надеяться, что ты скучала по мне так же, как я по тебе!
Они долго смотрели глаза в глаза, стоя вплотную друг к другу; потом Феофано чуть кивнула и отступила.
- Раздевайся, проходи, - сказала она, отведя глаза на мгновение и снова окинув брата взглядом. – Ты издалека? Впрочем, я чувствую.
Она потянула воздух своим прямым носом, еще более классическим, чем у Фомы.
- Идите мойтесь вместе с Марком, мы с ним только что упражнялись! – распорядилась Феофано, кивнув в сторону своего любовника.
Фома поднял брови и даже отступил от такого непринужденного бесстыдства – он успел забыть, какова Метаксия. Он забыл, что всегда отдавал должное выдержке сестры!
Фома Нотарас улыбнулся, глядя на нее с прежним – и даже возросшим за эти годы восхищением.
Патрикий слегка поклонился госпоже дома, а потом взглянул на Марка. Лаконец, растерявшийся от поведения своей невенчаной жены, бросил взгляд на Феофано, потом на Фому… а потом кивнул. Оба мужчины посторонились, давая дорогу хозяйке: она пошла впереди, указывая путь в купальню. Там было все приготовлено для Марка, но вполне хватит на двоих.

После того, как Фома вымылся и переоделся в запасное платье, которое предусмотрительно привез с собой, Феофано пригласила его в гостиную. Марк, как когда-то давно, стал в стороне, следя за порядком – охраняя свою василиссу.
Пригубив вино, патрикий сказал:
- Я слышал, что твоему сыну уже минул год… поздравляю тебя!
- Спасибо, - сказала Феофано.
На лице Марка не дрогнул ни один мускул – руки, сложенные на груди, не шевельнулись; эти руки были далеко от рукояти меча, которым Марк препоясался как охранитель, но Феофано не сомневалась, что если возникнет угроза ей или их сыну, Фома Нотарас не встанет из-за стола живым. Понимал это и сам Фома Нотарас.
- Ты покажешь мне своего Леонида? – спросил патрикий.
Феофано улыбнулась уголками ярких губ и кивнула. Кашлянув, патрикия оттянула ворот темного платья – ей всегда было очень неуютно в глухой одежде, закрепощавшей женщину.
- Пойдем, - она встала из-за стола и направилась к выходу; Фома последовал за нею, и Марк - последним.
Мальчик был с итальянской нянькой, которая испугалась при виде чужого грека; но госпожа сделала успокаивающий жест. Она взяла Леонида на руки и показала брату, который восхитился красотой и силой ребенка.
- В Лаконии никогда не хватало мальчиков… и в трудные годы свободные лакедемонянки вели себя еще свободнее, чтобы рождались сыновья! Как, однако, приходится восполнять недостаток детей, которых сбрасывают в Апофеты*! – сказал патрикий. – Право, дорогая сестра, ты достойна своей родины!
Эта насмешка, прозвучавшая, как любезность… или любезность, похожая на оскорбление, живо напомнила Феофано прежние годы и прежние византийские дворцовые игры со своим братом. Она усмехнулась и отдала ребенка няньке, велев уложить его спать.
Потом взяла Фому под руку и вывела его из комнаты.
И уже за дверью Феофано спросила – с неприкрытой угрозой:
- Что тебе нужно сейчас?
Может быть – и скорее всего – она ожидала ответного гнева; но Фома молча склонил голову, и взглянул на сестру из-под золотистых ресниц с прежним выражением доверчивого ребенка.
- Сейчас мне нужно, чтобы ты выслушала меня, - ответил он.
Улыбнулся, засматривая Феофано в глаза.
- Уверяю тебя, повесть моей жизни вдали от вас стоит твоего царского внимания.
Феофано кивнула. На ее лице отразилось даже восхищение – слабый отблеск того чувства, которое испытывал Фома Нотарас, глядя на нее.
- Рассказывай, - ответила лакедемонянка. – Или, может быть, ты сначала поешь? – спохватилась она.
Фома рассмеялся.
- Прикажи накрыть стол! Будем есть и разговаривать, - сказал он. – Ты сейчас упражнялась - и, конечно, тоже голодна… думаю, что не испорчу тебе аппетит своей историей.
Феофано изумленно подняла брови; потом улыбнулась. Возлюбленная сестра – умнейшая из женщин!
- Не испортишь, - сказала она.

Заговорились они так надолго, что Феофано даже забыла о сыне: няньке пришлось прийти и напомнить о ребенке, хотя итальянка боялась неведомого гостя. И после этого они с Фомой еще долго не могли кончить беседу. Патрикий, у которого было слабое горло, даже охрип.
Но Феофано услышала уже достаточно.
Когда она провожала брата в спальню, то остановила его и тихо спросила:
- Чего ты хочешь?
Она была в самом деле очень признательна Фоме – он видел ее благодарность, чувствовал; и испытывал удовлетворение, которого жаждал и не мог получить столько лет. Но этого было мало.
- Я хочу вернуть моего сына, - сказал Фома.
- У тебя двое сыновей! – воскликнула Феофано.
И тут же она догадалась: конечно, Фома подразумевал только младшего ребенка. Варда, рисовальщика кораблей, ее брат своим сыном давно уже не считал.
Патрикий смотрел сестре в глаза со всем чувством, с многолетним страданием.
- Ты видишь, - тихо сказал он, - сколько я сделал для вас: я отдал вам все! Я отдал моей жене всю свою преданность; и саму мою жену отдал другому мужчине! Я не стану отрывать от Феодоры наших старших детей, которым это теперь причинит только муки, – признаю свое поражение, Метаксия!..
Он прервался; брат и сестра смотрели друг на друга в великом волнении.
- Но моего Александра я хочу взять себе, пока мой мальчик еще не вырос достаточно, чтобы начать ясно сознавать себя и помнить своего отчима! Александр уже не нуждается в материнской груди, но по матери страдать не будет! Он нужен мне именно сейчас: только сейчас можно это сделать, - закончил патрикий. Фома сжал локти Феофано, и руки его заскользили вверх-вниз по ее сильным рукам.
- Я… я подумаю, - сказала Феофано с непривычной дрожью в голосе.
Она несколько мгновений стояла в объятиях брата; потом сильным движением высвободилась. Фома дал ей уйти – и проводил взглядом… с огромным удовлетворением. На губах патрикия появилась улыбка, которая задержалась надолго.

* Место отказа (греч.): так называлось ущелье в горах Тайгета, куда спартанцы сбрасывали ущербных детей.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 06 июн 2014, 22:34

Глава 150

"Привет тебе, филэ.
Дорогая, я знаю, что Леонард никогда не распечатывает твоих писем и не проверяет моих посланных. Ты уже поняла, что я пишу тебе неспроста: осмотрись, и если рядом с тобой кто-то есть, уйди подальше.
Сейчас же: слышишь?
Благословение Божье, что у тебя такой муж. В латинском мире, где ложь в благородных семьях не то что часта, но возведена в правило жизни, ты и Леонард святостью своей любви и верой друг в друга возносите друг друга до первых христиан или древних минойцев, греков Крита, – не вижу большой разницы между теми и другими. Как мы уже знаем, христианский закон жизни гораздо древнее первого пришествия.
Но теперь я опять должна заставлять тебя лгать мужу и остальным. Если ты стоишь, то сядь.
У меня сейчас Фома Нотарас".

Феодора и в самом деле стояла – стояла посреди детской, в которой возился на ковре ее Эней: после прочтения этих строк ноги у нее подогнулись, и московитка опустилась на ковер к сынишке.
- Господи, - прошептала она. – Господи!
Она не понимала, что говорит; крестилась, не понимая, что делает. Потом, сама не зная зачем, перекрестила Энея и прижала к себе; недовольный мальчик, которого оторвали от игры, захныкал и задергался в ее руках, но Феодора не слышала. Она отпустила сына Леонарда и опять впилась глазами в письмо.

"Брат наконец объявился… я знала, что это случится. Ты тоже ждала его все время, не правда ли?
Фома служил нам, служил тебе своим отсутствием – ты и об этом догадывалась, как и я: моему умнейшему брату удалось раскрыть заговор против нас. Это Моро – не Констанция, а сестра Доменико Моро, тестя Мардония: она замужем за неким миланским графом Романо, чей брат имеет сан епископа и служит в инквизиции. Я не буду писать тебе подробностей этого дела – расскажу при встрече: но ты и сама можешь себе представить, что замышляли эти патриции и что сделал наш патрикий.
Разницы в поименовании почти нет, не так ли? А между тем, это разница между мирами, разделенными океаном разночтений святого закона и разногласий. Никакому греку не пришло бы в голову рисковать своей семьей со всеми чадами и домочадцами ради уничтожения пришлых еретиков… хотя некогда, после основания Византии, ереси и в Восточном Риме преследовались сурово, мы всегда были и вовеки пребудем человечнее римлян западных.
Но я отвлеклась: хотя я не могу рассказывать всего, что известно мне и брату, в письме, сейчас нам нужно думать о другом. Фома выставил нам условия… он желает получить плату за свою службу: он более не притязает на тебя как на супругу, потому что ему никто не позволит, но хочет забрать у тебя вашего младшего сына, Александра.
Не находишь ли ты, что этот мальчик из ваших детей более всего удался в Фому? Брат мой любит в Александре самого себя – самая естественная любовь, без которой невозможна никакая другая: основание всякой любви. Думаешь ли ты, что Фома Нотарас может теперь быть хорошим отцом? И думаешь ли, что, получив Александра, он остановится на этом?
Я знаю Фому дольше и лучше тебя; но и я этого не могу предречь.
Брат уверяет, что способен содержать ребенка и воспитывать его как должно, - что ж, в это можно поверить: Фома два года содержал и воспитывал в Италии самого себя… твой первый муж выглядит и держится сейчас достойно. Можно даже сказать, что Фома Нотарас возмужал: насколько это можно сказать о нашем несравненном патрикии.
Но я опять рассуждаю о пустяках, верно, любовь моя? Ты понимаешь, что близится время, когда твои мужья столкнутся и сцепятся! Подозреваю, что Александр для Фомы в некотором отношении – повод, чтобы объявить открытую войну Леонарду Флатанелосу. Ты ведь понимаешь, почему Фома не потребовал себе вашего старшего сына, Варда, - своего наследника по праву и закону? Брат прямо сказал мне, что считает Варда сыном комеса, - и я не стала и не смогла бы его разубедить. Самая спасительная из наших лжей всегда имеет свою оборотную сторону.
На этом кончаю. Я дала слово Фоме, что приглашу тебя к себе, - Леонард тебя всегда отпускал ко мне в гости одну, и сейчас не возразит… если ты никак не выдашь ему правды. Хотя наш комес дьявольски проницателен, а ты ему солгать сейчас не сможешь. Может быть, это получится позже, когда ты соберешься с мыслями.
Леонард еще не вернулся из Рима, я знаю, - но могу ошибаться. Мне сообщил об этом брат, который хорошо осведомлен о делах вашего дома. Однако мои посланные должны подтвердить его слова.
Если ты поедешь, сделай это как можно скорее, чтобы уложиться в срок до возвращения критянина: но не вздумай брать с собой кого-нибудь из детей, и, прежде всего, того, кого хочет мой брат. Александр для Фомы может стать тем копьем, которое метали ваши русские князья, начиная битву с врагом. Войска уже сошлись, и все – и наша, и вражеская пехота и конница, - смотрят на военачальников: на нас с тобой, моя Желань.
Если Леонарда нет, ты поедешь на переговоры – твоя государыня приказывает тебе это, если ты еще сомневаешься. Сейчас же, как только прочтешь письмо, отправь с моими людьми записку с ответом, когда ты будешь у меня: я приготовлюсь к твоему приезду. Будь покойна за свою безопасность. Фома приехал не один, но силу к тебе он не применит: ты знаешь, что наш патрикий действует не так.
Все не могу кончить… разволновалась, прости, дорогая. Но теперь уже довольно.
Гелиайне.
Бог с теми, кто действует, филэ: и только с ними, даже если тактики ошибаются! Обдумай все и напиши мне сейчас же".

Феодора долго сидела без движения, слыша, как лепет восьмимесячного Энея доносится до нее сквозь гулкое биение сердца, отдающееся в уши боевыми барабанами. Она не могла ни о чем думать, как бы ей ни приказывали действовать.
Московитка наконец встала: она знала, что в таких случаях мысли приходят во время писания. Подобное вдохновение, философское и литературное, нередко посещало ее в ту минуту, когда она склонялась над чистым листом. Хозяйка вышла из детской и, позвав к сыну Магдалину, отыскала бумагу и перо: Феодора не посылала служанку за рабочими принадлежностями, дабы не узнали, что госпожа, помимо намерения приехать, еще о чем-то уведомляет Феофано письмом.
Она быстро сочинила короткий ответ – в котором уверила Феофано, что мужа еще нет и домой его ждут не раньше, чем через несколько дней: а значит, она поедет к подруге завтра утром. Раньше нельзя, или домашние поймут, что госпожа что-то замыслила.
"Только бы Вард не догадался!"
Отдав записку посланным и переговорив с ними, Феодора отпустила людей императрицы и вернулась в детскую к Энею. Вот единственное существо, которое еще ни в чем не может ее уличить.

Отправляясь на переговоры к первому мужу, Феодора почти наверняка знала, что Магдалина догадалась обо всем… но кормилица и нянька всех ее детей, самая верная и старая служанка, конечно, будет молчать.
Госпожа дома взяла с собой нескольких воинов – из тех немногих, что жили в имении: Феодора задалась вопросом, какой силой располагает Фома. Едва ли большой. Мог ли он разбогатеть за эти два года?
Фома Нотарас признался супруге в первом подменном письме, что взял у кого-то в долг здесь, в Риме, - у какого-то влиятельного человека из тех, которые любят чувствовать себя благодетелями: Италия была гораздо богаче Византии, в эту страну за века сосуществования обоих Римов перетекло много византийских богатств. Так же, как итальянские меценаты Возрождения содержали поэтов и художников, итальянские аристократы греческой крови помогали нуждающимся собратьям.
Византийское аристократство до сих пор основывалось… на равенстве и братстве благородных людей, как в Греции и Риме: в отличие от Европы, где давно установилась сложная иерархия знати, препятствовавшая человечности в отношениях не менее, чем католическая церковь.
Может быть, Фома одолжился у Мелетия Гавроса? Феодора нисколько не удивилась бы этому.
До Феофано был час пути, если ехать не спеша, - лакедемонянке посчастливилось приобрести имение по соседству с Флатанелосами. "Может быть, его хозяева бежали по той же причине, по какой и владельцы нашего дома, - подумала Феодора, глядя в окно повозки, как мелькают акации по сторонам дороги. – Но кто теперь назовет нам эту причину?.."
Она откинулась назад, в тень, и прикрыла глаза: отпустила свои мысли и страхи, чтобы храбрость и находчивость пришли к ней на выручку в нужную минуту. Солдаты – а главное, командиры поступали так перед сражением.

Когда Феодора выступила из повозки, она увидела перед собой Феофано. Лакедемонянка в этот зимний день куталась в теплый плащ, как и сама Феодора, - они простерли друг к другу руки из-под одежд и обнялись: Феофано набросила на московитку свой плащ древнейшим жестом покровительства.
- Брат в доме, - прошептала лакедемонянка.
Она была в простом строгом платье – темно-зеленой шерсти, без вышивки. На голову Феофано набросила капюшон просторного бурого плаща, затенивший низкий греческий лоб: и под клобуком черная голова ее была непокрыта, волосы стянуты низким греческим узлом.
Феодора кивнула своей царице; амазонки улыбнулись друг другу и, взявшись за руки, направились по дорожке к дому. Московитка чувствовала, что, несмотря на поддержку, ноги у нее подкашиваются.
Фома Нотарас не стал мучить жену – он появился на пороге.

В первый миг Феодоре показалось, что патрикий очень постарел со дня их расставания… но нет, постарели только его глаза.
Феодора прожила целую жизнь без него – а Фома, казалось, прожил две такие жизни: он неподвижно стоял, прислонившись плечом к косяку, и улыбался жене, глядя на нее с полным пониманием… и даже сочувствием.
Он протянул московской амазонке руку, будто мужчине. Феодора, ненадолго замешкавшись, в волнении подала Фоме руку, и патрикий слегка сжал ее пальцы и задержал в своей ладони. Рука патрикия была теплой и сухой, такие бывают у уверенных в себе людей.
Потом Фома Нотарас отпустил пальцы жены и склонил голову.
- Рад тебя видеть, - спокойно сказал он, так знакомо щуря серые глаза.
Феодора сжала руки на животе.
- И я тебя, Фома, - ответила московитка, понимая, что совершенно не знает, как разговаривать с этим придворным двоих Палеологов, с этим ромеем из ромеев. Фома кивнул, выручив ее из затруднения.
- Идем в дом, - сказал он: отступил, чтобы дать дорогу обеим женщинам. – Там мы поговорим… как близкие люди и союзники.
По дороге Феофано крепко пожала своей филэ руку; Феодора только сглотнула, не в силах отвечать.
Когда они прошли к гостиную, Фома поместился в кресло напротив амазонок, которые сели рядом на простые стулья.
Несколько мгновений Фома созерцал обеих женщин, точно магистрат, готовящийся вершить суд.* Потом сказал, обращаясь к Феодоре:
- Я читал все твои новые сочинения… ты ведь по-прежнему делаешь для Метаксии копию каждой работы?
- Да, - сказала Феодора: догадываясь, к чему это предисловие.
Патрикий склонил набок белокурую голову, и на виске у него в свете солнца высверкнула проседь, обычно менее заметная, чем у черноволосой сестры. Но сейчас было видно, что седых волос в римской прическе патрикия еще прибавилось.
- Могу сказать, что я восхищен, - произнес Фома: он даже похлопал своей московской пленнице. – Из тебя выработался философ, который мог бы заявлять о себе так же громко, как Гипатия… хотя ты, в отличие от нее, посвятила себя философии человеческой природы, а не астрономии.
Феодора прикрыла глаза. Намеки первого мужа превратились в угрозы… она так хотела надеяться, что угрожает ей не он.
- Расскажи мне, что ты делал в Риме, - прошептала она.
Фома несколько мгновений молчал, глядя на обеих женщин мрачно и понимающе – а потом склонился к ним и начал рассказ. Московитка слушала, боясь пропустить хоть слово; Феофано уже была знакома история Фомы, но лакедемонянка внимала словам брата так же жадно, как Феодора.

* Должность магистрата, - собирательное название высших государственных должностей в Риме, - удержалась в Италии и Европе до нашего времени, означая судебных чиновников: также этим словом в средневековой Европе в разное время обозначалось городское управление и другие органы власти.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 12 июн 2014, 19:45

Глава 151

- Так значит, Рафаэла Моро беременна, - сказал Фома Нотарас.
Феофано слегка пожала плечами: она сидела закинув одну ногу на колено другой, как когда-то сидела в лагере, в походной простоте.
- София сказала, что похоже на то… но наверняка знать нельзя. Как бы то ни было, их это не остановит.
Фома невесело усмехнулся.
- Они, пожалуй, теперь сочтут, что в Рафаэле дитя демона. Мы с тобой посмеялись бы над этим, будь мы где-нибудь в другом месте, - но только не во владениях Рима… Религиозный фанатизм овладевает разумом так скоро и полно, как ни одна другая человеческая глупость: он даже хуже поповской жадности, потому что жадность хотя бы рациональна.
Фома Нотарас закрыл лицо белыми руками и замолчал, опустив плечи, обтянутые узкими разрезными рукавами голубой туники, которые шнуровались серебряными шнурами у локтя и у запястья. Под верхним платьем виднелась белая батистовая рубашка: итальянцы, как и другие европейцы, щеголяли дорогим бельем, которое порою стоило больше всего остального платья.
Истый дворянин… так, кажется, говорят в Италии? Как тратится Фома Нотарас, чтобы выглядеть столь богато? Наружность и манеры могут сделать для успеха очень много – Феодора давно узнала это, Фома Нотарас руководствовался таким правилом даже в агонизирующем Константинополе… подобное правило как нигде работает в больших, пестро населенных и развратных городах.
Вечный город! Такой европейски рациональный, по-новому рациональный – и кипящий такими древними страстями!
Патрикий все рассказал и теперь молчал, собираясь с мыслями, - а Феодора сидела, обдумывая его слова, переживая те же чувства: ужас московитки сменялся восхищением, а восхищение снова ужасом. Какие-то силы привели сюда ее мужа… инкогнито, как говорили в Италии: никто, кроме самых доверенных лиц, не знал, кем Фома Нотарас приходится Феодоре и Феофано, и не мог разгадать его побуждений и предугадать его действий.
Слухи о ереси греческих гостей просочились в дом Моро еще тогда, когда Мардоний ухаживал за молодой итальянкой; простодушный македонец танцевал со своей невестой, не подозревая о том, что вместе с Мелетием Гавросом заглотил наживку. Инквизиция живо заинтересовалась греческим семейством: и прежде религиозного порыва ими овладел демон жадности. Скорее всего, графиня Романо, сестра Доменико Моро, узнала о том, куда плавал героический комес и с чем рассчитывал вернуться, - и намекнула своему духовнику, брату мужа, чтобы святые отцы подождали до возвращения Леонарда Флатанелоса: если тому сопутствовала удача, схватить еретиков будет гораздо выгоднее. А в том, что ересь в доме Флатанелосов найдется, если поискать, графиня не сомневалась.
"Хотя Моро знают, что мы чужой веры, эта женщина даже не надеялась обнаружить то, что вы скрываете, - говорил Фома Нотарас двоюродной сестре и бывшей жене. – А если они найдут, радости инквизиторов не будет предела, фанатизм соединится с жадностью…и тогда спасения не жди".
Фоме Нотарасу пришлось действовать такими же методами, как и его враги. Попав в Рим и надеясь занять – или удерживая - высокое положение, невозможно было не запятнать свою совесть: неизбежно и разнообразно иагрешив, высокопоставленные католики исповедовались высокопоставленным священникам, чья совесть зачастую нуждалась в таком же, а то и большем облегчении. Власть над умнеющими и наконец возжаждавшими свободы людьми неизбежно ужесточалась… и, чтобы сохранить свое влияние, церковь все больше утопала в крови и лжи.
"Неудивительно, что они так наживаются на индульгенциях, - грустно смеялся Фома. – Но я себе индульгенции не желаю и не куплю, даже если бы верил в ее действенность. Судить и прощать меня может один Бог… я не жалею о том, что сделал ради вас".
Фома отравил одного из шпионов Моро – подсыпав ему в вино яд, который хранил в перстне, в полом камне. Еще одного слугу ему пришлось подвергнуть пытке, расспрашивая о планах епископа, а потом тоже прикончить: и обе смерти были приписаны итальянцами своей собственной внутрисемейной розни. Синьоры, владетели города, вцепились друг другу в горло, и на время позабыли о греках, до которых хотели дорваться.
"Не знаю, надолго ли я остановил их: камень, сорвавшийся с вершины, уже вызвал обвал, - сказал патрикий. – Но не все во власти человека… надеюсь, Бог не оставит нас и дальше".
То же самое говорил Феодоре Леонард. Леонард, который выпустил в Венеции каторжников, так же, как Фома, столкнув между собою хозяев города. Все они надеялись на своего греческого бога, которому теперь нужны были все силы верующих, чтобы выстоять.
Но греческий бог, как и римский, действовал человеческими руками... и самые благие намерения человеческих существ приводили к самым ужасным последствиям. История подтверждала это снова и снова.
После долгого молчания Феофано поднялась.
- Брат, мы очень признательны тебе, - сказала она. – Мы с Феодорой помним, чего ты хочешь… но ведь ты понимаешь, что это не может решиться так просто.
Патрикий, который остался сидеть в кресле с истомленно-начальственным видом, улыбнулся. Он прекрасно понимал, что царица тянет время.
- Конечно, это непросто, - сказал Фома.
"А может быть, - с ужасом подумала Феодора, - мой первый муж хочет спасти нашего сына – хотя бы одного из детей? Что будет со всеми нашими детьми, если они останутся с нами?.. "
До ревности ли кому-нибудь из них сейчас, когда опять гибнет все?
- Мы с Феодорой пойдем посовещаемся, - сказала гречанка двоюродному брату.
Фома кивнул; Феофано улыбнулась ему, словно призывая верить себе... конечно, он мог ей верить. Но не больше, чем она ему.
Женщины вышли из гостиной и, завернув за угол, вошли в большую столовую: сейчас трапезная была пуста. Феодора села за длинный стол и облокотилась на него, уткнув лицо в ладонь.
- Господи боже, - прошептала она, - что же нам делать…
Феофано села напротив и завладела другой ее рукой. Она погладила ладонь подруги, и та наконец подняла глаза.
Феофано улыбалась.
- Он все еще любит тебя, - тихо проговорила царица. – Тебя невозможно разлюбить. Так же, как и меня.
Феофано подняла голову – она нисколько не сомневалась в своих словах.
- Может быть, Фома и вовсе не хочет твоей семье зла… детей он точно обидеть неспособен. По крайней мере, причинить им зло своими руками.
Феодора слабо, недоверчиво улыбнулась.
- Ты знаешь, каковы мужчины, - продолжала царица. – Мой брат – наполовину женщина, согласно твоей философии: ты ведь учишь, я помню, что каждый человек состоит из мужчины и женщины в разных пропорциях и в разных своих свойствах. В противоположность Аристотелю, который полностью противопоставлял мужчину и женщину, как человека и животное, творца и материю, хозяина и раба! Я вместе с тобой понимаю природу власти и человека иначе, чем Аристотель, и иначе, чем христианские учителя: хотя христиане учились у греческих гинекофобов, а мы учились у тех и других, - в раздумье сказала лакедемонянка. – Я согласна с тобой в том, что в каждом человеческом существе могут встретиться самые противоположные свойства!
Феодора кивнула – удержавшись от слов, что никогда ничего не проповедовала. Со стороны видней, как она проповедует…
- Твое учение я во многом признаю - и патрикий тоже признает, - продолжила Феофано. - Именно по природе своей Фома так по-женски чувствителен и по-женски умен; по-женски же лишен страстности. Но мужскую его половину может зажечь столкновение с Леонардом: важно этого не допустить.
Феодора отняла у царицы руку и сложила руки на груди.
- И как? – сухо спросила она.
Феофано пожала плечами.
- Может быть, Фома сам избегает критянина, понимая, что может уничтожить этим все. Фома разумен в той же степени, в какой неразумен. Люди очень странные существа, - улыбнулась последняя лаконская царица. – Ни одного из нас никакая философская система не может вместить до конца... но мы продолжаем строить их. Может быть, человеческие существа существуют – и могут быть объяснены только в единстве противоречий разных учений.
Феодора вздохнула и, перебросив через плечо концы свободно подобранных на затылке темно-русых волос, накрутила их на палец.
- Как же быть с Александром? – прошептала она.
- Можно потянуть время, - отозвалась Феофано. – Думаю, брат этого и ждет от нас… и даже обрадуется, что мы так предсказуемы. Александр еще не завтра вырастет до Варда.
Феодора встала, пошатнув стул.
- Я должна ехать домой, - прошептала она, стиснув гнутую полированную спинку. – Я не могу думать, что Леонард…
- Успокойся! Если ты себя не выдала, Леонард ничего не узнает, пока ты не вернешься, - ответила Феофано: она также встала. – А если ты заспешишь и приедешь в таком виде, критянин сразу все поймет… или слуги!
- Магдалина точно поняла, - сказала Феодора.
Она посмотрела на госпожу.
- Ты думаешь, мне остаться до вечера?
- До вечера, и на ночь, как раньше, - кивнула Феофано. – Заодно и расспросишь Фому о жизни получше. Он, конечно, жаждет выговориться тебе так же, как мне… ведь у него никого нет, кроме нас, - покачала головой лакедемонянка.
Амазонки вернулись в гостиную к патрикию. Он поднял глаза со спокойным ожиданием – вернее, со спокойной уверенностью в их ответе.
- Мы пока повременим с решением, - сказала Феофано. – Феодора тебе не отказывает, но сразу согласиться не может: ты сам понимаешь.
- Я все понимаю, - ласково ответил Фома.
Феодоре стало страшно, но она заставила себя стоять спокойно. Московитка кашлянула.
- Фома, я останусь на весь день, - сказала она. – Может быть, ты хочешь еще поговорить…
- Если ты согласна меня выносить еще целый день, - патрикий улыбнулся одними губами.
Феодора укрепилась. Они ведь благородные люди!
- Ну конечно, - сказала она. – Я скучала, - прибавила она шепотом. Фома улыбнулся: он понял, что это правда.
Феофано громко хлопнула в ладоши: оба посмотрели на нее.
- Друзья, давайте поедим и выпьем, - сказала царица. – У нас всех уже в горле пересохло! Я прикажу подать сюда!

Феодора не спала полночи – Феофано, которая ночевала с ней, как всегда, когда они оставались наедине, не то спала, не то тоже бодрствовала и размышляла о своем, понимая состояние подруги.
Но когда московитка утром поехала домой, она была спокойна. Сделавшись воительницей, так просто своих навыков не потерять… раз сотворенному уже не сделаться несотворенным. Первые христиане отринули римских идолов и римские школы, а люди Возрождения отринули темноту, в которую мир погрузился после низвержения римских идолов… но после каждого отрицания мир и люди, населявшие мир, переходили в новое, опять утвердительное, состояние: состояние, заключавшее в себе все отвергнутое прежнее.
- Это нужно записать, - прошептала Феодора. – Как только я вернусь!
Она уже не думала о Фоме, горя жаром откровения.
Войдя в дом, умывшись и наспех проверив детей, она сразу же побежала наверх, в свой кабинет: в доме Флатанелосов у нее был собственный кабинет, как и у хозяина, где никто не смел тревожить госпожу.
Феодора поспешно записала свои мысли – и, перечитав, улыбнулась им.
- Плодотворно мыслить и познавать новое, творить новое своим познанием, – величайшее счастье человека, - прошептала русская женщина-философ. – Такое же счастье, как любить!

Когда Леонард вернулся, жена встретила его на пороге. Критянин обнял ее и долго не отпускал: Феодора молчала, уткнувшись лбом в его сильное плечо.
- Моро приглашают нас на бал, - сказал наконец комес, погладив жену по голове и посмотрев в глаза. – Конечно, с Мардонием и Рафаэлой!
Смятение, плеснувшееся в карих глазах Феодоры, ничуть его не удивило.
- Это нужно, - сказал критянин, прекрасно понимая, что жена может испытывать. – Мы совсем не живем светской жизнью… и уже стали подозрительны. Даже те дворяне, кто избегает света, а мы сейчас дворяне и никто иные… должны время от времени выполнять требования общества и давать возможность судить о себе. Италия более вольна, чем любая другая католическая страна, и управляется наиболее свободно: но даже здесь все вольности возможны только при выполнении условностей. Пусть хотя бы кто-то из греков выполняет эти условности за всех.
Феодора кивнула, думая о детях.
- Конечно, - сказала она.
Она едва заметно вздохнула с облегчением. Теперь можно будет ничего не придумывать.
Проклятая графиня!..
- Нас обещали познакомить с прекрасным художником, который напишет наши портреты. И Варда, - улыбнувшись, прибавил муж. – Я помню, что ты рассказывала о своем портрете, который остался в Константинополе… до сих пор жалею, что не видел его! Но думаю, что этот мастер напишет не хуже, чем Беллини!
Феодора поцеловала Леонарда.
- Не сомневаюсь, милый.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Ставрос

Сообщение Эрин » 14 июн 2014, 19:12

Глава 152

Бал в честь обручения младшей сестры Рафаэлы, Полиссены, с герцогом Сфорца, - человеком в два с половиной раза ее старше, но очень влиятельным и богатым, - должен был состояться в феврале, до начала великого поста: почти через месяц после приглашения, полученного Леонардом. На такие праздники приглашения рассылались заранее: чтобы гости приготовились со всем возможным тщанием и никто из них, упаси Господь, не оскорбил сиятельных взоров неподобающим видом. Этот бал был совсем не то, что маленькое семейное торжество, на котором юный македонец позабавил, а то и возмутил римскую знать своей наружностью, речью и манерами.
И до сих пор, конечно, Мардонию Аммонию было неоткуда набраться другого – он все месяцы после свадьбы с итальянкой не покидал провинции, как и его дядя со своей семьей. Дионисий Аммоний неприкрыто чуждался итальянцев, как когда-то его злосчастный брат расплевывался с ними в Константинополе. Но Валенту не пришлось жить среди католиков под католической властью.
Феодоре пришлось засесть за шитье и вышивание – ее красивая одежда, которую она находила вполне уместной дома и в гостях у близких друзей, была невзрачной для такого случая: если верить Леонарду, который расписывал жене наряды римских дам - они старались перещеголять одна другую, разоряя своих мужей. Впрочем, мужья не отставали.
"Все равно у мужей это не первое дело; а женщинам чаще всего больше нечем похвастать, - думала Феодора, сосредоточенно работая иглой, - только пестрым опереньем…"
Но ей приходилось сейчас уподобляться этим дворянкам, чтобы не навлечь на себя насмешек и, еще страшнее, подозрений. Так же пришлось наряжать и Варда с Анастасией – остальные дети были слишком еще малы для представления свету, и Феодора только радовалась этому. Как и тому, что старшие уже достаточно разумны, чтобы повести себя у чужих так, как им велят, - и даже самим сообразить, как ответить и как повести себя, если подступится с расспросами опасный человек.
У нее дома хранились дорогие ткани, которые Леонард привез еще из своего путешествия на Крит, в подарок жене: некоторые ее наряды годились для выхода в свет, если немного обновить их и украсить, но немало пришлось шить заново. Все умелые служанки, свободные в зимнее время от другой работы, помогали госпоже в этом: большую часть пришлось делать за нее, потому что Феодора по-прежнему не слишком наловчилась рукодельничать. Да и других дел хватало.
Однажды, когда она, стоя одна в спальне, примеряла белые шелковые чулки, задрав вышитую сорочку, две нижние юбки и длинное бархатное платье апельсинового цвета, вошел муж.
Леонард замер на пороге, любуясь этой картиной. Заметив его, московитка ойкнула и отпустила одежду. Юбки с мягким шумом обрушились до пят.
Леонард с сожалением вздохнул; но глаза его светились радостью обладания такой женщиной. Феодора, краснея, поправила пояс, затянутый под грудью: итальянская мода была все еще удобна… для дам в любом положении. Ведь горячая южная кровь порождала много детей, а Италия восхваляла женщину и мать, будто мадонну. В Испании и Бургундии уже вошел в употребление корсет – орудие пыток из кожи и железа, сплющивавшее женское тело и все органы. Леонард с горечью предсказывал, что скоро корсеты разных видов распространятся по всей Европе: как еще один способ мучения и подчинения женщины, которую римская церковь объявляла родоначальницей всех зол.
Феодора, как и лакедемонянка, носила также и набедренную, и нагрудную повязки, хотя итальянские дамы этим пренебрегали, даже если были знакомы с античными понятиями о гигиене тела; но таких разумных обычаев следовало придерживаться.
Она поправляла рукава, из разрезов которых виднелась рубашка, когда муж подошел к ней и заключил в объятия.
- Ты прекрасна, - сказал он.
Феодора несколько мгновений смотрела на него, будто огорошенная его словами… потом вдруг резко вывернулась из рук критянина и обернулась к высокому посеребренному зеркалу. А потом громко засмеялась.
- Я вспомнила Писание, послание Павла, - сказала она изумленному комесу, когда смогла отдышаться. – "Желаю… чтобы также и жены, в приличном одеянии… украшали себя не плетением волос, не золотом, не жемчугом, не многоценною одеждою… но добрыми делами!"* Только подумай, дорогой, в каком собрании добрых христианок мы с тобою очутимся!..
Губы Леонарда дрогнули; а потом он тоже заразительно засмеялся, вспомнив всех виденных им высокородных римлянок.
- На этих дам хватит и золота, и жемчуга… а уж добрых дел и подавно, - критянин даже утер заслезившиеся глаза.
Потом комес стал серьезен.
- Но ведь они не могут ничего изменить, даже те, кто хотел бы, - сказал Леонард. – Христианское общество развивается по каким-то неумолимым законам, совсем не согласным с тем, что написано в Библии! И чем дальше, тем больше люди отстоят от изначальной простоты заповедей, как бы ни жаждали им следовать!
Феодора пожала плечами.
- Христианское общество развивается по тем же законам, что и языческое, - только оно сложнее: все в мире развивается от простого к сложному. Я бы сказала, что это и есть главный божественный закон, еще не открытый людям…
Она осеклась; Леонард тоже надолго замолчал. Супруги смотрели друг на друга с одинаковым страшноватым чувством избранных, людей, первыми покоривших вершину нового Олимпа… вершину, на которой они все еще одиноки.
- Да, думаю, что ты права, - наконец сказал комес.
Он поцеловал жене руку и, ободряюще улыбнувшись, ушел; а Феодора вдруг ощутила себя очень усталой, будто ее уже непомерно отяготил этот великолепный наряд. Она села на кровать и стала вынимать из переплетенных на висках волос жемчужные булавки.
Покатав драгоценную булавку в пальцах, московитка подумала, что план графини был очень умен. Ведь они задержатся в Риме не на один только праздник – а на все то время, которое потребуется на написание фамильных портретов! Прославленные итальянские живописцы очень капризны… они позволяют себе даже насмешничать над дворянами и, конечно, тиранят их во время работы.
Уж и подавно это будет справедливо для греков, которых даже принимают здесь из милости… для иноверцев, людей, сомнительных во всех отношениях!
А если этот художник знается с Альвизе Беллини, который писал ее, когда Феодора еще была наложницей Фомы Нотараса?
Феодора, зазвенев серьгами, обернулась к зеркалу и нахмурилась, испуганный вид сменился грозным: будто лань обернулась богиней-охотницей.
- Даже если живописец поймет, что это я, - прошептала московитка. - Кому – и к чему – он может это выболтать? Кто еще помнит, кем я была в Константинополе в самые первые дни?
Вот если римский живописец узнает от Беллини о Фоме и догадается о его вмешательстве, будет гораздо хуже… Даже слухи о том, что Феодора была – и остается - любовницей Феофано, так ей не повредят, как обнаружение Фомы. Повредить ей можно только делом, связав руки ее тайным защитникам!
Она перекрестилась, потом, став на колени, долго молилась, перемешивая слова православной молитвы со словами, идущими от сердца.

Рафаэла Моро и вправду была беременна – к тому времени, как они снарядили поезд, это стало известно достоверно. Собираясь в дорогу, рыжеволосая итальянка облачилась в такое же щадящее платье, подпоясанное под грудью.
Молодой муж от нее не отходил – вначале Мардоний заботился о жене, следуя суровому долгу, потом вспыхнуло приугасшее было чувство… и к тому времени, как они отправились в Рим, Мардоний и дочь Моро стали такими же друзьями, как и Дарий со своей незнатной супругой. Мардонию удалось скрыть от жены любовь к русскому евнуху – он дорожил новообретенной семьей достаточно, чтобы не выдать себя этой католичке, хотя по-прежнему крепко дружил с Микиткой: о чем жена знала, но дурного в этом не увидела. До дурного между ними не дошло, и Мардоний, став семейным, теперь тоже был этому рад.
Пятнадцатилетняя итальянка не была испорчена влиянием старших Моро и даже не подозревала об их кознях – греки вовремя взяли ее к себе, и Рафаэла расцвела от их искренности и любви, которую все беглецы из Византии выказывали друг другу, каковы бы ни были характер и положение каждого. Они были навеки скованы, сплавлены общим страданием и любовью, заставлявшей стремиться к чему-то, что было итальянке до сих пор неведомо.
И теперь, конечно, она поддержала бы мужа во всем… хотя никто не знал, как дочь Моро поведет себя, когда снова окажется среди родных. Итальянские семьи были очень крепки: не столько любовью, сколько долгом перед всей многочисленной родней и многими поколениями предков.
Феодора вышла к общей для господ просторной повозке в сопровождении Магдалины, которая несла Энея: его, конечно, не могли разлучить с матерью в таком возрасте. Александра Феодора опекала сама. Вард вел за руку Анастасию – брат и сестра были красивы от природы и чудесно разодеты. Наверняка вызовут в Риме восхищение и дам, и мужчин…
Мардоний Аммоний, который горделиво стоял немного в стороне от всех, держа за руку жену, был одет по красивейшей итальянской моде: узкая синяя бархатная куртка, плотно обхватывавшая его тонкую, но сильную фигуру, имела разрезы на рукавах и на боках и воротник, опушенный белым горностаем. Узкие штаны в тон куртке обтянули сильные ноги, а к плечам был серебряными фибулами пристегнут широкий вишневый бархатный плащ. Волосы итальянцы обычно стригли коротко; но Мардоний обрезал их только до плеч, по бокам срезав черные пряди покороче, так что они красиво обрамляли благородное и строгое молодое лицо.
На боку, полускрытый плащом, у македонца висел меч; хотя в Италии давно вошла в употребление шпага, ставшая любимейшим оружием, как фехтование на шпагах – любимейшим искусством молодых дворян. Новым итальянцам было чуждо тяжеловооруженное рыцарство прежних времен, равно как и тяжелая мощь античных героев. Но Мардоний шпагой не владел, и научиться этому искусству ему было не у кого: и македонец даже гордился тем, что не отступил в этом от обычаев предков. Меч не поднимешь из-за пустяка, ради петушиного боя… а только за правду!
"Может быть, Моро предложат написать и его с Рафаэлой… даже, скорее всего, предложат: хватит ли у нас денег?" - подумала Феодора.
Рафаэла, встретившись с женой комеса взглядом, присела, склонив голову и распустив по земле юбки, а потом лучезарно улыбнулась: она до сих пор, живя с мужем в отдалении от всех, почти ничего не подозревала… или искусно скрывала это.
Леонард, разодетый с таким же лоском, как Мардоний, наконец подошел к жене и обнял ее за плечи.
- Едемте, друзья, - сказал критянин: как всегда державшийся во всеми запросто. Но при этом никому и в голову не могло бы прийти его ослушаться.
Он подсадил первой жену, а потом помог сесть няньке и старшим детям; уже потом стали усаживаться остальные. Рафаэла сразу запахнула меховую полость, закутав ноги, – она зябла, и Мардоний прижал ее к себе, согревая своим теплом.
Феодора, отвернувшись от всех к окну, размышляла о Фоме: незадолго до отъезда Феофано уведомила подругу, что патрикий оставил ее дом. Куда он направился, Фома Нотарас не сказал: но о готовящемся бале у Моро и всех подозрениях, конечно, патрикия уведомили.
"Бедный Фома… бедный", - думала Феодора. Какие подвиги он совершает, втайне от всех, никем не вознаграждаемый!
Муж пожал ее руку в вышитой перчатке.
- О чем ты задумалась? – спросил Леонард.
Феодора положила ему голову на плечо и ничего не ответила; Леонард сжал ее руку второй рукой и ни о чем больше не спросил.

Приехав в Рим, прежде, чем встретиться с Моро, они отправились к художнику: прибыв заблаговременно, греки не желали терять драгоценных часов и задерживаться в столице дольше, чем следует.
Первым, кого Феодора увидела в просторной мастерской, одуряюще пахнувшей красками и другими неизвестными составами, был Альвизе Беллини.
Тот самый - мастер венецианской школы, который по просьбе Фомы Нотараса написал ее портрет в доме на Августейоне, когда Метаксия Калокир служила для мастера и для рабыни-славянки переводчицей...
Конечно, этот человек давно бежал из Константинополя; наверное, жил до сих пор в Венеции… но какой черт принес его сегодня сюда? И у себя ли сам мастер?..
- Здравствуйте, - сказала Феодора, слишком ошеломленная, чтобы придумать что-нибудь еще.
Старый итальянец посмотрел ей в глаза колючими черными глазами и склонился в низком поклоне.

* Новый Завет (1-е послание к Тимофею).

Ответить

Вернуться в «Проза»

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость