Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Творчество участников форума в прозе, мнения и обсуждения

Модератор: K.H.Hynta

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 21 июн 2015, 21:28

На площадь, куда привезли тело правителя и мужа его сестры, набилась половина города. Анаксарх предвидел намерение госпожи, выйти к этой толпе, и успел присоединиться к Поликсене со своими людьми, а также скликнуть дворцовых стражников.
Поликсена, шагавшая быстро, с отрешенным лицом и помутневшим взглядом, словно бы даже не заметила своих охранителей. Сын, которого она вела за руку, скоро отцепился и пропустил мать вперед: Никострату пришлось почти бежать, чтобы поспеть за широким шагом матери и за взрослыми воинами. Анаксарх, бдительно смотревший за царевной и ее сыном, время от времени придерживал мальчика за плечо, чтобы тот не отстал.
Еще до того, как Поликсена со своей охраной достигла площади, в уши ей ударил слитный звук, многоголосье беснующейся от горя и раздираемой ненавистью толпы, - и царевна остановилась. Впервые на ее лице отразился страх: Поликсена посмотрела на Анаксарха.
- Еще можно вернуться, госпожа, - серьезно сказал рыжий иониец.
Взгляд темных глаз Поликсены перебежал на дворцовых стражников, троих эллинов, потом остановился на бледном сосредоточенном лице сына. Сестра сатрапа покачала головой.
- Нет, - сказала Поликсена. - Я должна увидеть их! И я должна их похоронить! По нашим законам!..
И на лице этой вдовы и сестры, потерявшей брата, впервые отразилась какая-то свирепость.
Она вновь стремительно зашагала вперед - по улице, вдоль которой росли сады, скрывавшие мирные дома горожан. Все эти сады молчали, а дома, должно быть, стояли пустые: добрые граждане Милета собрались сейчас на площади, глядя на тело своего правителя, и были далеки от мирного настроения. Они ждали, кто скажет первое слово над телом Филомена!
С той стороны, откуда шла царевна, было свободно. Люди собрались с противоположного конца площади - они полностью заслонили то, что Поликсена так стремилась увидеть.
Милетцы, плотной стеной окружившие повозки, в которых лежали именитые мертвецы, уже что-то кричали друг другу, о чем-то спорили. Анаксарх, оценив обстановку, попытался заступить госпоже путь.
- Это опасно! - воскликнул он.
Поликсена взглянула на воина почти презрительно.
- Знаю, - сказала она. - Ну и что?
Люди на площади скрыли от глаз царевны и статую Ликандра: но над головами по-прежнему возвышалась неколебимая мраморная голова спартанца. Это придало Поликсене и мужества, и гнева. Она вновь схватила за руку сына... но тут сестру сатрапа с ее свитой заметили, и шум и крики стихли.
- Это царевна! - воскликнул кто-то.
- Дайте ей дорогу, - потребовал другой мужской голос.
Перед Поликсеной и ее охраной все расступились. И наконец она увидела то, что вмиг заставило ее забыть о толпе и даже о собственном сыне.
Посреди мостовой стояли две распряженные повозки, полные свежей соломой. А в повозках лежали ее брат и муж... первым, что заметила Поликсена, были их белые, точно мраморные, лица.
Золотые волосы Аристодема смешались с золотистой соломой.
"Как они могли так сохраниться? Ведь их везли много дней!" - подумала Поликсена.
А потом ее сознание начало мутиться: она увидела их близко, своих мертвых возлюбленных, и страшная боль наконец достигла ее сердца. Поликсена закричала посреди всех скорбно и зловеще молчавших людей: закричала и рванула на себе одежду, с треском раздирая на груди драгоценное персидское платье из багряной шерсти. Анаксарх перехватил бьющуюся в исступлении госпожу; но она чуть не вырвалась из его рук. Двое мощных воинов едва удержали царевну.
Милетцы, еще недавно готовые насмерть сцепиться над телом своего правителя, молча смотрели на Поликсену и дышали ее горем.
К ней подбежал бесстрашный сын и обнял ее ноги, уткнувшись головой в живот; и только коснувшись волос мальчика, Поликсена пришла в себя. Она высоко вскинула растрепанную черную голову, обратила к толпе искаженное лицо, залитое слезами.
Коринфянка подняла кулак.
- Я похороню их согласно эллинскому закону! - крикнула она. - Эй, персы, все, которые здесь есть, - слышите вы меня?.. Я предам моего брата и моего мужа вашему священному огню, здесь, на этой площади! Сегодня же!..
И толпа откликнулась безумным воплем. Поликсена видела, как греки прыгают, потрясая кулаками, точно заразившись ее страшным торжеством.
- Все, кто желает, приходите проститься с вашим царем сегодня вечером! Я сложу ему костер! - крикнула она.
И тут Анаксарх перехватил ее поперек пояса.
- Хватит, госпожа... Уйдем сейчас! - воскликнул он, тяжело дыша. От него пахло горячим потом: иониец не на шутку испугался, что толпа набросится на царевну, разъяренная ее призывами или просто без всякой причины!
Воины почти вынесли Поликсену и ее сына с площади.
Половину пути обратно Поликсена проделала, точно в тумане; наконец холодный свежий воздух отрезвил ее. Она еще немного всплакнула, уткнувшись лбом в панцирь Анаксарха. А потом наступило спокойствие.
Да, Поликсена стала совершенно спокойна: до вечера, до похорон, предстояло еще множество дел. И она должна будет говорить на этих похоронах. Она должна приготовиться!

Поликсена собрала для костра все драгоценное дерево, какое могла найти, - опечаленные люди и сами подвозили ко дворцу кедр, пальмовое и сандаловое дерево. Царевна известила о смерти мужа Артазостру: не зная, успели ли той сказать. Персиянка долго не выходила к людям... должно быть, плакала и вопила у себя, среди своих азиаток; и Поликсена была рада, что ей не пришлось сейчас встречаться с этой женщиной лицом к лицу. Несмотря на всю их прежнюю дружбу.
Пока Поликсена собиралась, ей успели рассказать, что тела Филомена и Аристодема везли, обложив льдом и снегом, чтобы доставить неиспорченными. Благо была зима, и многие ионийцы держали ледники для хозяйства. А голову ее брата приставили к телу, но не решились пришивать...
Поликсена слушала все это и кивала: она умом понимала, что, наверное, должна быть благодарна... но после рыданий и криков ее оковало какое-то ледяное безразличие.
Этот лед растопит пламя погребального костра - и Поликсена скажет то, что нужно!..
Когда все было приготовлено, из своих покоев вышла Артазостра, с припухшими красными от слез глазами. Угольные волосы персиянки были непокрыты и распущены, на лице никакой краски. Вдова Филомена вела за руку старшего сына, Дариона; кажется, мальчик еще не понимал хорошенько, что случилось.
И прекрасно, подумала Поликсена, хмуро осмотрев своих персидских родственников.
Сама она тоже в знак траура распустила волосы, надела простой темный хитон и гиматий из грубоватой шерсти. В таком эллинском наряде, со своей величественной осанкой и бледным правильным лицом, она походила на одну из скорбящих богинь.
Никострат, одетый в темный плащ, держался около матери все с той же недетской торжественной серьезностью. Какое счастье, что это не его отца я хороню сейчас, подумала вдруг Поликсена, и этот мальчик может утешать меня...
Она положила руку на плечо сына, и они пошли через темный сад. Сопровождавшие Поликсену воины и приближенные Филомена, знатные греки и персы, несли факелы. У царевны не было огня: но она знала, что будет тою, кто подожжет погребальный костер.
У кого еще есть на это такое же право, как у нее?..
Теперь город поутих, и Поликсена отчетливо слышала стук подкованных сандалий и сапог своих спутников. На ней самой были только сандалии на толстой деревянной подошве, но она не мерзла в этот зимний день. Она вся горела изнутри!
Тела ее мужа и брата, уложенные на их сдвоенные щиты, несли на плечах высоко над процессией. Поликсена знала, что с Филоменом и Аристодемом пали еще многие, очень многие: но это погребение царевна устраивала только для своих любимых.
В молчании они достигли площади, посреди которой была сложена высокая поленница с приставленной к ней лестницей. Позади костра возвышалась статуя спартанца. Никострат так и не успел узнать, что это его отец!
Поликсена взглянула на мальчика, и мрачная улыбка коснулась ее губ. Никострат узнает: совсем скоро!
На площади было не меньше народа, чем днем, - а может, еще больше? Анаксарх попытался оценить, есть ли среди собравшихся персы: несомненно, были, но в первых рядах виднелись только эллинские плащи. Тишина была проникнута торжественностью... и ожиданием.
Поликсена с сыном - и Артазостра с сыном и своими персидскими стражниками остановились позади. Казалось, их пока не заметили среди мужчин: все внимание было приковано к костру.
Вначале Филомена, а потом Аристодема подняли на костер по лестнице. Их уложили рядом, обернутых в багряницу. В рот им вложили оболы - медные монетки, которыми уплачивали перевозчику Харону*. Поленья посыпали миррой; и снизу плеснули масла.
Когда поленницу подожгут, пламя взовьется до небес и быстро пожрет мертвых...
Поликсена взяла факел у одного из воинов.
- Граждане Милета, - заговорила царевна: она сама изумилась громкости и твердости своего голоса. - Ионийцы, дорийцы, ахейцы! Персы, слушайте меня и вы!..
Едва Поликсена начала свою речь, на нее обратились все взгляды. Она сама не понимала, как впечатляет сейчас, - высокая царственная фигура в ниспадающем темном одеянии, с факелом в руке.
- Сегодня я провожаю в скорбный Аид моего брата, - продолжила она, освещая поленницу, на которой высоко вознесенный Филомен потерялся на фоне вечернего неба. - Моего возлюбленного Филомена и меня привели сюда боги!
Поликсена прервалась, обводя взглядом людей.
- Пять лет мой брат правил Ионией и хранил ее. В это труднейшее время он установил мир между Элладой и Персией! Мой брат пошел на союз с великим царем Дарием!
Это были очень опасные слова: сестра мертвого правителя почувствовала возмущение ионийцев... и глухое недовольство персов, услышавших, что женщина произносит такие речи. Но остановиться Поликсене было уже невозможно.
- Филомен отдал жизнь за этот мир, за нас всех, - продолжила эллинка. - Его меч покарал разбойников, посягнувших на Ионию! Однако мир можно соблюдать не только мечом, но и словом... и я, сестра вашего царя, клянусь соблюдать мир на этой земле и долее. Я родом из Коринфа, и в моих жилах течет дорийская кровь, как в жилах спартанских цариц! Если понадобится, я, подобно лакедемонянкам, возьму в руки меч!
Поликсена ощущала, как горят у нее глаза и щеки. Она чувствовала, что нашла верные слова, - теперь все, кто был на площади, даже персы, восхищались ею!
Неожиданно решившись, царевна схватила за плечо и подтянула к себе Никострата. Выставив его перед собой, она показала сына толпе.
- Вы видите этого мальчика? Это не сын моего мужа, это сын воина, который увековечен в мраморе здесь, на площади!
Все так и ахнули.
- Да, это сын спартанца, и такова же духом его мать, - закончила Поликсена. - Я защищу моих и ваших детей, если вы признаете меня!
Еще несколько мгновений она стояла, видя лица неподвижных людей, их блестящие глаза. А потом запалила костер.
Пламя мгновенно взвилось и загудело, пожирая добычу; все отпрянули.
- Мама, - впервые прошептал Никострат: и Поликсена услышала, как дрогнул его голос. - Мама... это правда? Я сын этого воина?
Он показал на возвышавшуюся на пьедестале статую, необыкновенно красивую и грозную в пляшущем свете костра.
- Да, - сказала Поликсена.
Никострат глубоко вздохнул и прижался к матери.
- Я рад, - только и сказал он.
И они стояли так - и все люди на площади стояли, пока костер не прогорел.

Когда Поликсена и ее свита шли назад во дворец, один из ее охранителей шепнул своему начальнику:
- Кажется, наша коринфская царевна только что объявила себя царицей Ионии!*
Анаксарх немного помолчал и ответил вполголоса, чтобы Поликсена не услышала:
- Госпожа говорила хорошо. Я видел - на нее смотрели как на саму Геру или Персефону!
Второй воин в смущении пригладил бороду.
- Но было ли когда-нибудь, чтобы Ионией правила женщина?
- До сих пор на этой земле много чего не было, - хмыкнул Анаксарх. Рыжий начальник ионийцев с мрачной гордостью посмотрел на свою госпожу, шедшую впереди, потом коснулся своего меча. - Поглядим, что будет дальше!
Артазостра, шагавшая со своими персами позади, молчала... персиянка посматривала на спартанского мальчика, и все крепче сжимала губы.
Когда все вернулись во дворец, Артазостра попросила Поликсену задержаться. Не приказала - попросила: но таким тоном, что эллинка тотчас согласилась.
- Оставьте нас, - сказала она остальным. - Никострат, выйди тоже!
Дарион был еще слишком мал, чтобы понять этот разговор.
Артазостра села - они с подругой были в ее любимом зале с фонтаном. Персиянка взяла мальчика на колени и сделала сестре Филомена знак тоже сесть.
- Так ты хочешь быть царицей? - напрямик спросила родственница Дария.
- Если меня признает народ, - спокойно ответила Поликсена.
Она сделала паузу и прибавила:
- Конечно... это временно, Артазостра. Пока не подрастут наши сыновья. Ты ведь не хочешь, чтобы Ионией завладел кто-нибудь чужой - эллин или перс, неважно?
Артазостра некоторое время молчала.
- А если я сама захочу быть царицей? - спросила азиатка. Ее акцент заметно усилился от волнения.
Казалось, эти две женщины, почуяв ускользающую власть, уже и не помнили о смерти дорогого господина.
- А ты смогла бы... особенно в твоем положении? - спросила в ответ Поликсена. Она постаралась говорить мягко. - Ионийцы не допустили бы тебя, ты сама понимаешь... особенно сейчас, когда они опять ожесточились против персов! И я испрошу разрешения Дария, - прибавила царевна.
Это по-настоящему изумило персиянку: полумесяцы бровей поднялись.
- Испросишь... разрешения великого царя? И ты думаешь, что он дозволит тебе править?
- Посмотрим, - ответила Поликсена.
Она встала, и Артазостра встала тоже.
- Я бы сама написала великому царю, если бы ты промолчала! - воскликнула персиянка. Ее черные глаза так и впивались в Поликсену.
Эллинка склонила голову.
- Я знаю, госпожа.
Затем она улыбнулась.
- Брат велел мне позаботиться о тебе... помнишь? И я хочу это сделать. Я буду с тобой советоваться!
Артазостра помедлила... потом улыбнулась в ответ. Подруги обнялись и поцеловались с искренним чувством.
- Завтра я устрою поминки по моем брате и моем муже, - сказала Поликсена. - Прошу тебя, приходи. А сейчас отдыхай, мы обе столько натерпелись!
Артазостра кивнула, утерла увлажнившиеся глаза. А потом быстро ушла, уведя своего мальчика.
Поликсена вновь села на кушетку у фонтана... она всхлипнула, закрыв лицо руками. Но царевна почти сразу же перестала плакать. Она еще долго сидела одна - глядя в темноту, точно прозревая в ней будущее.

* Обол был введен и начал использоваться в торгово-меновых операциях Фидоном Аргосским в VII в. до н.э.

* В судьбе моей вымышленной героини я провожу аналогию с реально существовавшей гречанкой, Артемисией, царицей соседней с Ионией Карии. После смерти мужа Артемисия с дозволения сына Дария Ксеркса взошла на его трон: и, более того, сама участвовала в битве при Саламине в 480 г. до н.э., приведя под своим командованием пять кораблей.
Конечно, не следует путать эту царицу с героиней Евы Грин, которая популяризовала Артемисию в недавно вышедшем блокбастере. Несомненно, Артемисия I была смелой, сильной и решительной женщиной, но командовать на море она не сумела: она избежала столкновения с афинянами, по ошибке протаранив союзнический корабль и заставив греков поверить, что сражается на их стороне.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 24 июн 2015, 21:07

Глава 92

Менекрат сделал уже половину статуи великой царицы. Манера ионийца отличалась от манеры Гермодора тем, что старый афинянин, хотя и учился у других народов, оставался нерушимо верен эллинскому канону - и вырабатывал новый канон передачи движения: тот, который с такой силой выявился в статуе лаконского атлета. Менекрат же сочетал в своих статуях эллинские и восточные особенности - и как-то умел примирить их, как примиряли Элладу и восток властительные женщины, которым он отдал предпочтение. Милетец оживил равнодушно-неподвижные статуи Нитетис: но, однако, оставил им египетский облик. Статуя же Атоссы, хотя и было очевидно, что это греческая работа... нет, ионийцу не с чем было сравнивать.
После множества каменных египетских богинь он был изумлен полным отсутствием женских изображений во всем великом городе.
Не считая нескольких бюстов Атоссы тоже эллинской работы - но предшественники Менекрата сделали жену Дария похожей на эллинку, с курчавыми волосами, греческим носом и низким лбом! Неудивительно, что персиянка захотела заполучить такого мастера, как он!
Атосса, хотя и нечасто позировала, часто приходила смотреть на работу милетца: он трудился прямо во дворце, на половине царицы, где она распорядилась устроить мастерскую для своих скульпторов. В таком дворце можно было прожить всю жизнь, не показываясь наружу и не испытывая нужды ни в чем... кроме родного дома и вольного воздуха. Менекрат все чаще вспоминал дворец в Милете, хотя и куда менее просторный и богатый, чем этот персидский, и его хозяев. Как-то они живут сейчас?..
Эллин все чаще тосковал - и полученное, и обещанное золото, и всевозможные удовольствия Суз уже не радовали его. Тураи же, хладнокровный египетский жрец, оставался удивительно равнодушен ко всем соблазнам: и не единожды напоминал другу, что благополучие Ионии зависит от его теперешних стараний. Порывистому художнику очень нужен оказался такой человек рядом. Тураи, к тому же, куда лучше самого Менекрата мог оценивать окружающие опасности - в том числе и выявлять завистников, которые в Персии, под боком у царей всей Азии, были для грека неизмеримо опаснее, чем в Ионии.
Менекрат отказывался учить персидский язык - и ему некогда было этим заниматься. Поэтому египтянин, предвидевший такие затруднения, служил Менекрату и Атоссе толмачом, когда скульптор работал, - и в другое время. Атосса любила греков.
Хотя великая царица Персиды всех эллинов предпочла бы видеть своими слугами - но она любила и понимала их, пожалуй, более царя царей. Новому Ахемениду и недосуг было заниматься этим народом более других - всех, которые следовало привести к покорности. Как раз теперь Дарий задумал подчинить Индию, и направил все свои помыслы туда...
Царя персов уже не было в Сузах, когда Менекрат услышал, что произошло в Ионии. Ионийцы, как и карийцы,постоянно появлялись в Персии, а такие вести распространялись скорее всякой царской почты!
Милетец был потрясен и охвачен горем. И еще больше, чем разорение северных Клазомен, Менекрата поразила смерть молодого сатрапа.
Именно Филомен выявил его талант и помог художнику подняться: но даже не будь это так, Менекрат успел всей душой полюбить коринфского царевича-изгнанника, который сам был одарен в столь многих областях. И, едва ли не прежде всего, - Филомен был одарен широтой смелой души и способностью к любви...
Менекрат услышал также новость, изумившую в Персии всех: власть в Ионии перешла к Поликсене, которая потеряла в этой схватке с разбойниками не только брата, но и собственного мужа. Власть на его земле оказалась в руках женщины! Конечно, теперь сестра Филомена будет всеми силами бороться за будущее своего сына-спартанца, у которого впервые появилась столь блестящая возможность - стать царем целой богатой страны, пусть и под пятою персов! Поликсена, вероятно, попытается потеснить даже своих племянников, сыновей собственного любимого брата!..
Но это если только коринфянке удастся удержаться на своем престоле. Ионийцы, вероятно, поддержат ее поначалу: но царевне понадобится поддержка также и персов, чтобы не допустить гражданской войны, которую женщина выиграть не сможет!
По крайней мере, теперь, когда ее положение столь шатко...
Менекрат пошел облегчить душу к другу. Все равно египтянин уже все знал - и он был достаточно беспристрастен, чтобы верно судить о положении Ионии.
Тураи сидел в их общей спальне, положив на скрещенные ноги широкую и удобную писчую дощечку, и покрывал папирус иероглифами - не торопливым иератическим письмом, а полновесными черными зверообразными знаками, ложившимися ровными и красивыми рядами. "Кому и что он пишет?.." - подумал Менекрат, как всегда, испытав некоторое смущение и страх при виде таинственного египетского текста, который рождался прямо у него на глазах.
Но тут бывший жрец Хнума поднял взгляд и улыбнулся. Он отвел с лица черные волосы.
- Что ты хочешь, мастер экуеша?
Менекрат сейчас нисколько не мог ни притворяться, ни тянуть время. Он плюхнулся на ковер около своего товарища.
- Ты слышал?.. - воскликнул эллин.
Тураи кивнул. Он тоже не стал играть с ним в игры.
- Да, - сказал слуга Нитетис. - Это очень печально. Но можно было предвидеть.
Менекрат больно закусил губу. Легко ему говорить!..
- Что же мне теперь делать? - воскликнул скульптор.
Тураи повернулся к нему.
- А что ты можешь сделать? Заканчивай свою работу!
Менекрат вскочил на ноги.
- Да как ты не понимаешь! Там сейчас Поликсена!..
- Тише!
Вот тут уже Тураи повысил голос и быстро встал на ноги. Бывший жрец прижал палец к губам, сердито глядя на ионийца.
- Если хочешь своей царевне добра, молчи, - прошептал египтянин. - Многие уже знают об этом, но все равно... враг для города - это говорящий, как издревле думают у нас.
Менекрат невольно покосился на его папирус.
- Я думаю, что Поликсена могла бы сейчас перенять власть, - сказал скульптор. - Это было бы лучше для нас... или, по крайней мере, лучше, чем опять начать в Милете междоусобные бои! Я еще помню, что творилось, когда свергали старого тирана!
Он в волнении прошелся по пепельным кудрям пальцами, как гребнем.
Тураи помолчал.
- На твоем месте, друг экуеша, я бы пошел к царице Атоссе и попросил ее замолвить слово за царевну перед Дарием, - сказал египтянин.
Менекрат онемел, глядя на своего помощника. Почему-то такая мысль ни разу не посетила его.
- Но как я могу? - сказал художник. - Разве ты не помнишь, как Атосса невзлюбила ее величество Нитетис? Все такие царицы... и такие женщины ненавидят друг друга!
Тураи спокойно смотрел на него.
- Все царицы - и всегда? Ты уверен? - спросил слуга Нитетис, когда эллин смолк.
Бывший жрец сложил руки на груди.
- Я знавал немало властительниц, и немало женщин, и научился понимать их, - сказал он. - Атосса ненавидит Нитетис, ты прав... потому что ненавидит Та-Кемет и помнит о старой распре из-за Камбиса. Но твой народ Атосса любит. И женщину в таком положении, как Поликсена, супруга Дария, скорее всего, поддержит... как одна женщина другую!
Менекрат долго смотрел на друга.
- Кажется, я понял, - наконец сказал эллин. - И ты прав, нужно прямо сегодня...
Он совладал с собой, переглотнул и пригладил мокрые кудри.
- Я хочу сказать, когда царица навестит меня!
Тураи улыбнулся.
- Да, экуеша, как можно скорее. Но не спеши. Повергни к стопам царицы свою просьбу, когда она снова похвалит тебя, не раньше!
Менекрат кивнул.
- Да, конечно... Пойду работать!
Он быстро обнял друга; поцеловал в шею.
- Что бы я без тебя делал!
Художник торопливо ушел.
Тураи посмотрел ему вслед, поднес руку к шее... но не вытер ее, только покачал головой. Потом египтянин снова сел и, обмакнув кисть в углубление пенала с черной краской, принялся за свой текст: лицо его опять сделалось безмятежным и отрешенным.

Атосса не замедлила навестить художника, придя к нему через два дня. Она, похоже, не собиралась в этот день позировать - вошла в мастерскую в сопровождении нескольких служанок, в плотном темно-красном одеянии и таком же головном покрывале: золотая бахрома ложилась на лоб и нарумяненные щеки.
Как всегда, жена Дария словно не заметила поклона эллина и египтянина, которые согнулись перед дочерью Кира и долго не разгибались. Остановившись перед незаконченной статуей, Атосса долго смотрела на нее.
Потом она быстро обернулась к Тураи и что-то сказала. Египтянин едва успел понять царицу.
- Великая царица спрашивает, - произнес Тураи по-гречески, обращаясь к эллину. - Как ты можешь так хорошо работать, когда ее нет?
Менекрат помедлил, отчаянно подыскивая слова. Потом поклонился персиянке и сказал:
- Я сам не знаю этого, госпожа. Должно быть, боги запечатлели в моей памяти твой непревзойденный облик.
Иониец взмок и обругал себя, когда Тураи стал переводить. Неужели Атосса купится на такую грубую лесть! Но персиянка улыбнулась, выслушав толмача.
Наверное, такой женщине всегда мало будет и лести, и искренних похвал. Жена Дария прищурилась, посмотрев на скульптора из-под своей золотой бахромы: и Менекрат покраснел, поняв, что она без труда разгадала его безыскусную хитрость. Но, кроме того, персиянке понравилось, что эллин пытается льстить. Это было по-азиатски.
И Атосса знала, что действительно красива и заслуживает восхвалений...
Царица еще немного побеседовала со своими женщинами, особенно часто обращаясь к одной, с длинными черными косами. Менекрат знал, что это любимая прислужница Атоссы по имени Артонида.
Служанки улыбались, прикасались к складкам одежды мраморной царицы, что-то горячо говорили госпоже, отчего на лице Атоссы выразилось еще большее удовольствие. Должно быть, самая правдивая похвала для женщины - похвала из женских уст, подумал художник. Друг друга жены не обманут!
А потом жена Дария опять повернулась к Тураи.
И по лицу египтянина, слушавшего царицу, художник понял, что настал его час...
Когда Атосса замолчала, Тураи церемонно поклонился. Египтянин сказал Менекрату:
- Великая царица спрашивает, не хочешь ли ты попросить ее о чем-нибудь.
Менекрат вовремя скрыл растерянность: ему показалось, что Атосса сказала больше. Но он сейчас был в полной воле Тураи, который не счел нужным перевести остальное. Выразительный же взгляд жреца не оставлял сомнений, что просить нужно именно сейчас!
Менекрат мысленно вознес мольбу Аполлону; а потом опустился на одно колено перед персиянкой.
- Госпожа, твоих божественных ушей, должно быть, достигли слухи о случившемся на моей родине. Сатрап Ионии погиб, защищая Ионию от разбойников, он был моим милостивым господином и драгоценным другом... Сейчас власть перешла к сестре Филомена, Поликсене, и в опасности она сама и ее сын!
И тут эллин почувствовал, что пора замолчать. Он жарко покраснел и поднял глаза - Атосса хмуро взирала на скульптора: она не любила так долго слушать речи, которых не понимала.
Тураи начал переводить, не дожидаясь знака персиянки. И, выслушав египтянина до половины, царица Персиды вдруг встрепенулась и прервала его жестом. Она улыбнулась удовлетворенной улыбкой.
Она опять заговорила, резко и как-то торжествующе.
Менекрат низко опустил голову: от напряженной и постыдной позы, у ног персиянки, у него заломило тело. И он ожидал, пока Тураи переведет слова Атоссы, так, точно от этого зависела его собственная жизнь... хотя, весьма вероятно, так и было.
- Великая царица спрашивает - ты хочешь, чтобы царь царей милостиво дозволил сестре убитого править Ионией? - услышал скульптор своего друга.
Размеренная и бесстрастная речь Тураи отдалась в ушах художника, как гром.
- Да, - тихо сказал Менекрат.
Помедлив еще несколько мгновений, он отважился снова поднять голову. Персиянка с усмешкой смотрела на художника... а когда встретилась с ним взглядом, кивнула.
Менекрат прикрыл глаза: он неожиданно понял, что плачет. Если бы кто-нибудь из эллинов видел его сейчас, он бы умер на месте от позора. Но никого из эллинов рядом не было - никто не узнает...
А он, преклонившись перед царицей Персии и заплакав у ее ног, возможно, спас многие тысячи жизней!
Эллин поцеловал край темно-красного шелкового платья царицы, ощутив, как пахнет дорогая крашеная кожа ее сапожек. А потом встал.
Переведя дух, Менекрат решился обратиться к Атоссе сам.
- Так ты попросишь своего супруга за Поликсену, госпожа?
Он взглянул на Тураи. Тот немедленно перевел - теперь египтянин не выглядел бесстрастным: а, напротив, очень заинтересованным.
Улыбаясь, персиянка ответила.
- Да, великая царица попросит своего супруга за эту женщину, и, возможно, царь царей послушает ее, - перевел Тураи.
Менекрат посмотрел на царицу - и низко поклонился. Он уже едва держался на ногах.
- Благодарю тебя, великая царица.
Атосса еще что-то сказала - а потом, сделав знак своим наперсницам, вместе с ними покинула мастерскую.
Менекрат сел прямо на пол, почти не ощутив, как мраморная крошка впивается в ягодицы. Он свесил руки между колен.
- Если бы только кто-нибудь это видел!..
Милетец чувствовал, что вот-вот разрыдается снова.
Тураи подсел к художнику, приобнял за сведенные стыдом плечи.
- Никто не видел, только я. А я умею молчать, - прошептал египтянин. Сейчас он отбросил свою обычную сдержанность, граничившую с высокомерием.
Менекрат уныло взглянул на товарища.
- А если Дарий не позволит? Выходит, я унизился и вовсе напрасно!..
- Думаю - очень может быть, что позволит. И ты не унизился, - возразил Тураи. - Цари Персии принимают преклонение как должное, подобно властителям Та-Кемет! Как еще ты стал бы просить великую царицу?
Менекрат усмехнулся.
Он обернулся на статую персиянки, на которую сейчас опирался спиной. А потом спросил товарища, вспомнив кое-что.
- А что Атосса сказала тебе напоследок?
- Сказала тебе, друг экуеша, - поправил Тураи, слегка улыбнувшись. - Сказала, чтобы ты и дальше работал так же хорошо!
Художник кивнул.
Посидев немного, он встал и отряхнулся от мусора.
- Царское слово закон, - произнес Менекрат, отступая от статуи и вновь окидывая ее взглядом.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 26 июн 2015, 20:41

Глава 93

Когда Менекрат довел до конца работу, уже наступила весна. Он был рад и опустошен - как всегда, когда заканчивал скульптуру: и эта последняя статуя потребовала от него столько сил, сколько ни одна работа прежде.
Он изобразил жену Дария в тиаре и под покрывалом: хотя она разоблачалась перед эллином, насколько могла, чтобы тот смог верно передать линии ее тела. И Менекрат преуспел - хотя испытывал к Атоссе далеко не такие же чувства, какие вызывала у него прекрасная царица Та-Кемет.
Приступы тоски и радости, страдания за родину, любовь к женщинам, которым он служил, любовь к своему искусству - все это сплавилось в последней работе Менекрата, породив статую, какой до сих пор не видела не только Персия, но и весь эллинский мир. Увидев законченную скульптуру, Атосса не сдержалась в выражении восторгов, которые Менекрат понял без всякого посредства. Эллин сиял радостью и гордостью: зная, что покорил Персию своим искусством, если уж не способен оказался по роду ремесла воевать с нею мечом!
И он был счастлив сознанием, что он преуспел также и в переговорах. Атосса не обманула милетского художника, и Дарий поддержал Поликсену в ее притязаниях на трон - царь царей, не ограничившись отправлением гонцов, изъявителей царской воли, прислал сестре Филомена в подкрепление несколько кораблей, полных отборных воинов. Ионийцы склонились перед новой властительницей... Менекрат не мог судить, подчинились они ей по памяти о ее брате, из любви или страха, но Иония опять зажила в мире и процветании. Поликсена справилась со своими царскими обязанностями!
Менекрат спросил у Атоссы, когда ему будет позволено вернуться домой.
Как ни хвалила его великая царица, при этом вопросе лицо ее сразу омрачилось, точно художник чем-то оскорбил персиянку.
Атосса спросила его через Тураи - не желает ли он остаться у нее на службе, придворным скульптором. Он будет богат, как никогда не разбогател бы в своей Ионии: царица подарит ему имение, он сможет жениться на прекрасной девушке по своему выбору и завести наложниц, если захочет...
Как ни соблазнительно прозвучало такое предложение в первое мгновение, Менекрат решительно потряс головой, поняв, что это для него означает. Навеки отрезать себя от родной земли, от всего, что так дорого сердцу эллина!
Менекрат опустился на колени с искренней благодарностью и сожалением.
- Я не могу, госпожа, - сказал он. - Зов родины сильнее! И я не смогу работать для тебя так же хорошо, если забуду свою страну, - прибавил иониец.
Он опустил голову почти покаянно.
Персиянка неподвижно смотрела на него: в этот миг она была страшна. Задрожали сжатые губы, черные глаза расширились, точно она выпила какого-то возбуждающего кровь зелья - из тех, какие превосходно готовили в Азии.
- Хорошо! Очень хорошо! Пусть уезжает! - наконец выкрикнула Атосса, не обращаясь словно ни к кому: и стремительно вышла со своей свитой.
Тураи несколько мгновений смотрел на грека. Он покачал головой, словно не веря тому, чему только что оказался свидетелем.
- Что ты сделал! - воскликнул слуга Нитетис. Он побледнел, несмотря на все свое самообладание.
- А что? - отозвался художник.
Менекрату сделалось страшно, когда он увидел лицо друга, но скульптор старался бодриться.
- Не мог же я согласиться!
Тураи вздохнул.
- Ты совершенно не годишься для переговоров с азиатами, - сказал он с глубокой досадой. - Разве можно так прямо отказывать великой царской супруге? Потянул бы время... сделал вид, что обдумываешь ее щедрое предложение, а там...
- Я так не могу, - оборвал его скульптор. - Я поступился уже стольким здесь... собой я поступиться не могу!..
Тураи долго не отвечал. А потом спросил с устрашающим спокойствием:
- А ты знаешь, что может воспоследовать за твоим отказом?
Менекрат опустил голову.
- Да, - сказал он. - Все равно... я не могу!
Тураи кивнул, огладив свой чистый подбородок.
Теперь уже поздно сожалеть: может, удастся еще сделать хоть что-нибудь! Египтянин быстро вышел, оставив товарища в одиночестве.
Менекрат долго смотрел на статую Атоссы; а потом прошептал мраморной царице:
- Кажется, это единственное, что я сделал правильно... Теперь можешь казнить меня как угодно!
Но при мысли о казни художник невольно задрожал: Менекрат успел наслушаться, какие изуверские способы используют персы для расправы с неугодными. Обезглавить, как сделали бы в Элладе... нет, его соотечественники были просты и прямы в своем обращении с врагами, как отличались прямотой во всем. А вот персидские палачи могли убивать свои жертвы днями и неделями - причем приказать казнить здесь могли по совершенно ничтожным поводам!..
Менекрат понадеялся на своего находчивого друга. Взывать к богам родины в этой стране казалось бесполезным.

Тураи пришел через долгое время. Вид у него был понурый.
- Что ты узнал?.. - воскликнул скульптор.
- Ничего хорошего... хотя пока и ничего дурного тоже, - Тураи скупо улыбнулся. - Охрану нам не усилили... возможно, царица даже не рассердилась. Но если ты сейчас попытаешься бежать, ты разгневаешь ее без всякого сомнения, и тогда пощады не жди, - докончил бывший жрец, в упор посмотрев на Менекрата.
- Без тебя я все равно не ушел бы! - воскликнул эллин.
Он подошел к стене и уперся в нее обеими руками, опустив голову: чувствуя ладонями шершавый известняк.
- Что же теперь?..
- Подождем, друг экуеша, - сказал Тураи. - Может быть, Атоссе просто нужно дать успокоиться, и тогда она отпустит нас и даст сопровождение. Скорее всего, так и будет, - прибавил египтянин с ударением. - В любом случае, попытавшись бежать, ты почти наверняка погубишь нас обоих и сильно навредишь своей Ионии!
Менекрат кивнул.
- Подождем, - сказал художник. - Подождем! - повторил он, подняв голову.
Тураи кивнул; и оба улыбнулись друг другу, с одинаковым выражением на бледных лицах.

Им не пришлось мучиться ожиданием. Тою же ночью Менекрат, ворочаясь без сна на своей мягкой постели, услышал у двери шорох.
Эллин быстро сел; египтянин тоже. Тураи, похоже, не сомкнул глаз, как и эллин.
- Кто это? - прошептал скульптор, подбираясь и готовясь обороняться. Хотя оружия при нем не было, но...
Менекрат разжал свои сильные руки, ощутив касание длинных женских кос и густой запах благовоний.
- Это ты! - шепотом воскликнул он.
- Молчи! Да, это я, Артонида, - прошептала служанка великой царицы.
Она отступила от скульптора и оглянулась на его помощника.
- Моя госпожа приказывает вам обоим уходить из дворца, немедленно, - прошептала персиянка.
Тураи быстро перевел: хотя эллин уже и сам наполовину догадался.
- Что случилось? - приглушенно воскликнул Менекрат. Он встал и начал искать плащ.
- У вас есть враги... один евнух, имени которого я не могу назвать, - сказала Артонида. - Этот евнух хочет тайно пленить вас обоих, и приказать отрубить художнику уши и нос. Как будто это моя повелительница приказала сделать такую гнусность... чтобы грек не вернулся домой и не сотворил больше никакого великого художества! Этот негодяй хочет, чтобы Иония опять стала врагом Персии и великой царице, - объяснила девушка.
Тураи отрывочно перевел слова Артониды.
Все поняв, товарищи в ужасе застыли. Но тут посланница государыни прикрикнула на них:
- Скорее! Вы хотите, чтобы вас поймали? Я покажу, куда вам идти, для вас снаружи приготовлены лошади и проводники!
Сомневаться было некогда. Тураи кивнул другу:
- Давай быстрее, экуеша!
Они похватали свои пожитки; Менекрат успел сунуть в заплечную сумку сверток с золотом. Артонида, подбежав к двери, делала им знаки рукой:
- Быстрее, быстрее!
Они выскользнули в коридор следом за персиянкой. Девушка поспешила вперед: в переходах горели светильники, но им пришлось избегать света. Артонида отыскивала для эллина и египтянина дорогу в обход и стражей, и стенных факелов.
Толкнув какую-то неприметную дверь в стене, служанка Атоссы остановилась. Из-за двери пахнуло сыростью и железом.
- Пройдите до конца коридора, там выход наружу. Мне дальше нельзя с вами, - сказала персиянка, отступая.
Она поправила косы.
- Да хранит вас единый бог.
- Тебя тоже, - откликнулся Менекрат, полностью понявший это последнее пожелание.
Художника в этот миг переполняла благодарность к своей спасительнице и к мудрой супруге Дария.
Робко улыбнувшись, Артонида растворилась в темноте.
Товарищи быстро шагнули в дверь. Тураи тут же захлопнул ее: они оказались в темноте.
- Стой, - громко прошептал египтянин скульптору, который уже направился дальше. Менекрат остановился.
- Что такое?..
Привыкнув к темноте, они видели, как блестят белки глаз друг друга. Египтянин различил, как отсвечивает на плече художника серебряная фибула с изображением оскаленной львиной морды.
- Это может быть ловушка, - сказал Тураи.
- О чем ты говоришь? - спросил Менекрат.
Тураи улыбнулся в темноте. Потом придвинулся ближе.
- Может быть, царица Атосса в самом деле задумала сотворить с тобой все то, о чем говорила ее служанка, - изувечить, чтобы ты не смог показаться перед сородичами. Едва ли Атосса хочет, чтобы ты повторил свое свершение, - сказал бывший жрец. - А вину свалит на этого великого евнуха или кого-нибудь еще, кого хочет подставить...
У милетца округлились глаза.
- Что же тогда делать?
Тураи усмехнулся.
- Теперь - ничего. Не возвращаться же! Но ты предупрежден.
Менекрат пошарил у себя под плащом: у него на поясе был нож, у Тураи тоже... но сумеют ли они воспользоваться оружием в драке, да еще и ночью?.. Художнику никогда в жизни не приходилось этого делать!
Тураи откачнулся от стены напротив. Друзья увидели, что в конце коридорчика обозначились очертания полукруглой наружной двери: стало видно, как поблескивает ее железная оковка.
- Вышел месяц... Хорошо, - прошептал египтянин.
Он нашарил свой нож; потом кивнул.
- Не отставай.
Товарищи быстро дошли до конца коридора. Египтянин приналег на дверь - она не подавалась: скульптору неожиданно стало страшно, что та не откроется.
Но тут дверь скрипнула и распахнулась: очевидно, заклинило от сырости. Эллин и египтянин вышли, и их обдало холодом и запахом навоза. Этот запах в Персии проникал повсюду.
Какое-то время оба постояли, озираясь. Они оказались, очевидно, в одном из внутренних дворов сузского дворца: высокие кирпичные стены загораживали весь обзор, а справа зияла арка... С этой же стороны друзья внезапно увидели движение.
Менекрат уже без колебаний схватился за оружие. Но тут оказавшийся перед ними чернобородый человек проговорил по-гречески, почти правильно:
- Я прислан за вами... Вон лошади! Идемте!
Незнакомец был рослый, в длинной темной рубахе, головном платке и штанах - очевидно, перс.
Менекрат и его помощники пошли туда, куда этот человек манил их: под аркой обозначились силуэты еще двоих, державших под уздцы коней.
Все вскочили на лошадей. Проводник-перс воскликнул тоже по-гречески:
- Не отставать!
Он показал вперед, под арку - а потом, пригнувшись к конской шее, ударил лошадь пятками. Менекрат оказался между персами и Тураи, который скакал последним: слуга Нитетис нарочно пропустил художника вперед, чтобы не потерять его. И именно грека следовало охранять!
Они скакали какое-то время - Менекрат почти ничего не разбирал вокруг: ему казалось, что зубчатые стены нависают со всех сторон и опрокидываются на него, и он едва находил в себе силы следить за своими спутниками и не отставать. А потом эллин словно бы услышал встречный топот копыт... Им перерезали дорогу!..
- Сюда! - крикнул проводник-перс.
Он резко вильнул вправо; остальные устремились за ним, но их уже окружали. Конь Менекрата завертелся на месте с громким ржанием. И тут скульптор почувствовал, как его ухватили за шиворот, за плащ, и тянут вниз.
- На помощь!.. - крикнул иониец. Он наугад попытался ударить кулаком, но промазал; ударил локтем и попал в мягкое тело. Кто-то взвыл от боли и ярости; а потом эллина пребольно ухватили за волосы, запрокинув ему голову. Свет месяца ослепил его: эллин почувствовал, что падает с коня.
"Неужели все?.." - успел подумать Менекрат. А потом его ударили по затылку, и он лишился чувств.
Тураи услышал крики своего товарища и его врагов; понял, что те одолевают. Нападавших было едва ли не десятеро! Но египтянин и еще один его спутник, из присланных провожатых, успели отпрянуть в сторону. Они увидели, как сверкают клинки...
- Бежим! - крикнул Тураи перс.
Все равно они уже ничего не могли сделать.
Тураи не раздумывая поскакал за своим спутником. Они какое-то время мчались без оглядки; проскочили еще одну арку, а потом перс остановил коня у высокой внешней стены. Египтянин увидел, что он, свесившись с коня, говорит со стражниками - "бессмертными" воинами Атоссы.
Те выслушали, затем завозились у низкой железной двери. Еще немного - и дверь отворилась. Путь на свободу был открыт!
Спешившись, Тураи и его провожатый вышли наружу и вывели коней. Дверь за ними закрылась, лязгнул засов.
Они стояли на улице, вдоль которой тянулись глухие глинобитные дома. Перс сделал знак Тураи, и они прошли еще немного вперед, завернув в какой-то проулок.
Там египтянин дал волю отчаянию.
- Мы бросили его!..
- Ничего нельзя было сделать, - ответил перс. - Остальные или мертвы, или умирают... И ты уже ничего не узнаешь о своем друге, пока те, кто его похитил, не захотят показать его, - сочувственно прибавил он.
Тураи поднял голову и всмотрелся в азиата. А если это тоже наемный убийца, подосланный великой царицей?..
- Ты выведешь меня отсюда? - угрюмо спросил слуга Нитетис.
Этот перс, кто бы он ни был, говорил правду: сейчас Тураи уже ничем не сможет помочь своему несчастному экуеша. Только известить о его судьбе кого следует!
- Я тебе помогу, затем я и прислан, - сказал перс. - А потом дам знать великой царице Атоссе! Нужно поспешить: может быть, царица еще успеет разыскать злодеев, - прибавил он.
Тураи помедлил пару мгновений; потом кивнул.
- Идем скорее, - мрачно сказал он.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 29 июн 2015, 18:28

Глава 94

Калликсен, младший сын афинянина Пифона, по-прежнему выходил в море - он возмужал, окреп в борьбе с бурями; и походил на гражданина Афин куда меньше старших братьев. Найдя себе невесту на острове Хиос, молодой моряк сделался частым гостем островов Эгейского моря, умом устремляясь на восток - в Азию и Египет. Правда, такие дальние плавания, из Аттики в Египет и азиатскую Элладу, совершались нечасто. Афиняне разбогатели, укрепив связи с внешним миром и расширив свою торговлю; но по-прежнему берегли свои корабли, которых настроили все еще очень мало.
Когда выдался случай опять отправиться в Ионию, Калликсен вызвался в числе первых: хотя его молодая жена ждала ребенка. Но она давно смирилась с участью жены моряка. Хорошо было хотя бы то, что муж любил ее и не забывал в своих плаваниях, всегда привозя подарки!
Калликсену же очень хотелось побывать в Милете и повидать Аристодема. Новости из Ионии редко достигали Афин: это не были новости такого мирового значения, как известия о продвижении персов и завоеваниях Дария. Все знали, что Иония подчинилась Персии, - и этого было довольно.
Но только не Калликсену: младший сын Пифона жаждал узнать, как эллины могут жить, смешавшись с персами, и как так может жить его брат.
В этот раз афинские корабли отправлялись на Самос; а оттуда, продав и закупив нужные товары, должны были плыть дальше на восток - в Малую Азию, прямо в Милет.
Калликсен стоял на носу передового судна, до рези в глазах вглядываясь в жаркую белую даль. Золотые, как у всех четверых братьев, волосы моряка выгорели до белизны; его плечи раздались, а на гладком, как у касатки, загорелом теле появились первые боевые отметины. Калликсен мог бы назвать их боевыми, хотя все еще не побывал ни в одном морском сражении: но теперь уже не так рвался к этому, как прежде, юношеские мечты развеялись. Калликсен сейчас выглядел и ощущал себя старше своих двадцати лет.
И он понял, что действительность может быть богаче и потрясать более любой древней героики. Калликсен снова и снова пытался представить себе скорую встречу с братом... и не мог.
Захочет ли Аристодем видеть Калликсена после того, как они так разругались тогда, в Навкратисе? Конечно, прошло уже пять лет: но за это время могло возникнуть бесчисленное множество поводов к новым ссорам!
Калликсен глубоко вздохнул и покинул свое место: пошел просить у начальника корабля разрешения повидаться с братом. Потом, когда они причалят, может возникнуть много трудностей с персами, и всем станет не до него. Конечно, на Самосе они хорошо объяснились с персами и сделали все, что хотели; но от азиатов никогда не знаешь, чего ждать.

В порту афиняне не увидели персов вовсе. Их приветствовали и досмотр кораблей проводили ионийцы - эллины; но в разговорах с милетцами Калликсен неожиданно услышал такое, что вмиг заставило его забыть обо всех азиатах.
- Царица Поликсена? Вас прислала царица? - переспросил он молодого приветливого матроса из тех, которые помогали им с разгрузкой. - Почему не сам сатрап?
Матрос остановился, держа на плече мешок с зерном. Он перестал улыбаться, посмотрев Калликсену в глаза.
- Наш сатрап, царевич Филомен, погиб еще зимой. Он пал в бою с разбойниками, которые явились из Эолии. Теперь нами правит его сестра Поликсена.
Иониец улыбнулся, откинув волосы со лба.
- Мы зовем ее своей царицей.
- Женщина? Поликсена?.. - прошептал Калликсен, пытаясь осознать услышанное. - А как же муж Поликсены? - вскричал он, пораженный внезапным ужасом, точно его ударили ножом под лопатку.
- Он тоже погиб, - ответил иониец, который теперь всматривался в гостя с подозрением. - А кто ты такой, что пристаешь ко мне с расспросами?
Калликсен закрыл лицо руками. Мешок с затхлым зерном из трюма свалился с его плеча, а он даже не почувствовал.
- Я брат Аристодема, мужа вашей царицы, - едва слышно ответил молодой афинянин. Он боялся осмыслить - что на самом деле означают эти вести о воцарении Поликсены и кто поддерживает вдову его брата...
Отняв ладони от лица, Калликсен посмотрел на ошарашенного ионийца.
- Ты можешь дать знать своей госпоже, что здесь Калликсен, брат Аристодема? Так и скажите ей!
- Хорошо, - с запинкой ответил матрос. Как видно, он и сам увидел сходство молодого белокурого афинянина с покойным мужем Поликсены. - Я передам царице, что ты здесь, но не знаю, примет ли она тебя! - воскликнул иониец, на всякий случай отступая от гостя.
Калликсен невесело рассмеялся.
- Думаю, что примет.
Он посмотрел, как иониец убежал, скрывшись в толпе других рабочих и матросов, суетящихся в порту; а потом низко опустил голову. К горлу Калликсена подступили слезы, а глаза застил гнев... Царица Ионии! Нетрудно догадаться, перед кем Поликсена преклонилась, чтобы добиться такой высокой власти! А может, она сама...
- Нет, невозможно, - прошептал молодой афинянин, потряся головой.
Он, конечно, знал о коварстве женщин: но в такую низость со стороны жены своего брата поверить не мог. Пусть даже Поликсена из Коринфа царской крови - и, как видно, всю жизнь дожидалась своего часа!
Калликсен не сознавал, сколько времени простоял на одном месте, не чувствуя ни горячего песка под ногами, ни солнца, палившего голую спину. Он очнулся, когда его громко позвали по имени.
Давешний иониец стоял рядом с ним, радостно улыбаясь: как видно, гордый выполненным поручением. А за спиной этого матроса сдерживали коней несколько всадников - тоже все ионийцы, хотя не все были черными. Тот, что во главе отряда, был рыжий и веснушчатый, и, по-видимому, недюжинной силы.
- Эй, юноша! - сказал этот иониец Калликсену. Он и обратился к афинянину вначале. - Поезжай с нами, царица прислала нас за тобой!
- Я не...
Калликсен осекся: рядом с этими воинами он и вправду выглядел мальчиком. А отказаться он, конечно, права не имел: что бы ни думал о теперешней царице Ионии и ее посланниках.
- Эта лошадь для тебя, - начальник отряда похлопал по боку кобылку, которую один из воинов царицы вел в поводу. - Умеешь ездить верхом?
- Да, - зло буркнул Калликсен. Он покраснел, подумав, что ведет себя как в пятнадцать лет, когда впервые предстал перед этой коринфянкой. А, да теперь все равно!..
- Скажите нашему полемарху, что я уехал во дворец, - попросил Калликсен, когда взобрался на коня. - И пусть подберут мой ячмень!
- Конечно, все будет сделано, - невозмутимо ответил рыжий иониец, к которому брат Аристодема уже начал чувствовать ненависть. Иониец прищелкнул языком, понукая своего коня; и всадники тронули лошадей.
Калликсен после многих недель плавания сидел на лошади неловко - он и ходил по суше неловко, враскачку; но молодой афинянин был слишком горд, чтобы попросить своих охранников придержать коней. Впрочем, рыжий начальник отряда и сам был внимателен к нему, заметив, как Калликсен держится верхом.
Они въехали на холм - и еще до того, как перед ними открылись ворота царского сада, молодой моряк увидел, в каком дворце живет и царствует Поликсена.
- Ничего себе! - вырвалось у него совершенно по-детски.
Начальник отряда снисходительно усмехнулся, покосившись на гостя.
- Погоди - вот полюбуешься на дворец поближе. Его выстроил брат нашей госпожи... и сравнения нет с тем, что тут было прежде!
Калликсен насупился и замолчал. Он вдруг осознал, что почти совсем гол, кроме набедренной повязки и сандалий: даже не вспомнил о том, чтобы привести себя в порядок, когда воины позвали его с собой. Как станет эта женщина смотреть на него!..
А когда им открыли ворота, афинянин ощутил себя несказанно униженным. Ворота охраняли персы в вороненых панцирях, изузоренных золотом, в дорогих штанах и подкованных остроносых сапогах, - и эти люди, хотя и не выказали удивления при виде такого гостя, посмотрели на него точно на попрошайку, которого почему-то удостоил вниманием государь.
Калликсен проехал, ощутив невольную благодарность к ионийцам, которые прикрывали его от взглядов азиатов.
Они немного проскакали вперед по главной аллее; и тогда начальник отряда остановился. - Слезай, дальше мы пойдем... - начал он и осекся.
Навстречу им скакала женщина на черном коне - женщина с развевающимися черными волосами, которую сопровождал отряд из греков и персов.
Рыжий иониец поспешно спрыгнул с коня.
- Царица!..
Женщина спешилась с такой же ловкостью и скоростью, как и встречающий ее воин. Он махнула рукой оторопевшему Калликсену.
- Иди сюда!
Молодой моряк неловко спустился на землю. А царица Ионии, словно только того и ждала, подала ему длинный темный плащ, который везла перекинутым через спину своей лошади.
- Прикройся, - велела она. - Ты дрожишь, - прибавила Поликсена тихо.
Калликсен послушался ее прежде, чем понял, что делает. Закутавшись в пожалованный плащ, молодой афинянин, конечно, уже не мог отвергнуть его; и почувствовал себя значительно лучше, прикрывшись от глаз азиатов. К тому же, в садовой тени Калликсен продрог.
Подняв глаза на вдову своего брата, он словно впервые в жизни увидел ее - или увидел ее по-настоящему. Пять лет назад, в Навкратисе, овеянная дымкой его грез, Поликсена казалась ему похожей на колхидянку Медею. Он подумал вдруг, что и теперь Поликсена похожа на черную, как ворона, Медею: испытавшую несчастья, которые иссушили и озлобили эту колдунью.
Поликсена не состарилась - она была по-прежнему сильной и статной... но в ней появилась какая-то новая сила и стать. В уголках подведенных черным глаз и у рта появились тонкие морщинки, в распущенных по плечам волосах седина. Шея ее по-прежнему гордо держала голову... но в глазах и изгибе губ была теперь не то надменность, не то брезгливость.
"Настоящая царица", - подумал Калликсен.
А потом он сказал невпопад:
- А почему ты так одета?
На коринфянке были сейчас темные персидские штаны и такой же кафтан, на плечах - тяжелый плащ, расшитый кружочками золота. "Можно ли задавать такие вопросы?" - невольно спохватился афинянин; но Поликсена спокойно и немного презрительно улыбнулась.
- Я так одеваюсь, когда езжу верхом. А мне часто приходится это делать!
Потом она кивнула гостю:
- Идем.
Оглянувшись на своих ионийцев, Поликсена прибавила:
- Все садитесь на коней, до дворца мы доедем верхом!
И первая вскочила на своего черного скакуна: Калликсен снова изумился ее ловкости и посадке.
Они довольно долго скакали по извилистым дворцовым дорожкам, между цветников, пестревших, казалось, дарами со всей Азии. Персидские цари любили устраивать у себя такие сады, вспомнилось Калликсену слышанное от кого-то.
Царица и ее свита придержали коней перед самым дворцом. Калликсен бросил взгляд наверх: на балконе ему почудилась словно бы другая женская фигура, сверкающая золотыми подвесками в волосах... но он тут же опустил взгляд. Некогда любопытствовать; да и нельзя.
Калликсен плотнее запахнул плащ. Стараясь не смотреть по сторонам, он пошел туда, куда ему указывали: по длинному темному коридору, на стенах которого были безобразно нарисованы охрой и сажей какие-то мифологические картины, потом вверх по лестнице... гость вдруг понял, что его сопровождают только сама царица и двое ее персов.
Поликсена остановилась, когда они вошли в широкий длинный зал с полом, расчерченным черными и белыми клетками. Зал имел выход на террасу, а посреди него был устроен фонтан на квадратном постаменте.
- Садись, - хозяйка показала Калликсену на мягкую кушетку.
Молодой человек сел, стиснув руки под своим плащом. Пока он смотрел на царицу, у него вдруг вылетело из головы все, что он намеревался сказать.
Поликсена опустилась напротив афинянина, в кресло. Царица улыбнулась ему: радушно и немного устало.
- Я рада тебя видеть.
Калликсен поднял голову, посмотрел в темные глаза этой прислужницы персов... и плчувствовал, как к нему возвращаются и гневная речь, и вдохновение. Он открыл рот.
- Как ты могла?
Поликсена неподвижно смотрела на брата Аристодема.
- Что могла? - спросила она.
- Все это!..
Калликсен вскочил.
- Персы... Ты в персидском платье, и служишь...
Поликсена откинулась на спинку кресла.
- Я служу Ионии, и всем эллинам, - сказала она.
Помолчала, оглядывая своего собеседника. А потом поднялась с места, высокая и грозная.
- Или, может быть, ты смеешь меня обвинять в том, что я лишилась мужа... и брата? Так, афинянин?..
Калликсен несколько мгновений смотрел на побледневшую царицу.
- Нет, конечно, - сказал он наконец. - Нет! Прости меня!
Поликсена усмехнулась.
- Садись.
Молодой моряк опять сел.
После стыда за себя и сочувствия, испытанного к этой женщине, он опять ощутил, как им завладевает собственное горе... и ярость. Вот он уже и извиняется! За то, что у него убили брата: за то, что вдова его брата правит на этой земле с изволения Дария!..
Калликсен посмотрел на хозяйку.
- Но я не понимаю, - проговорил младший брат Аристодема с горьким недоумением.
Поликсена посмотрела в его чистые голубые глаза.
- И не поймешь, я думаю, пока не испытаешь все то, что я, - заметила царица. Она так и осталась стоять напротив гостя.
Потом она прибавила:
- Сейчас тебе дадут поесть и помыться. Или будешь мыться сначала?
Видя лицо Калликсена, коринфянка произнесла:
- Ты уже был моим гостем однажды. Что же изменилось?
- Многое изменилось! - запальчиво воскликнул Калликсен. Он опять ощутил себя как тот пятнадцатилетний мальчик.
- Да, многое, - задумчиво сказала Поликсена. - Тогда я не могла тебе приказывать; а теперь я это могу.
И закончила:
- Ты задержишься у меня, это приказ.
Сын Пифона понял, что выбора у него нет. Он встал и поклонился.
- Как тебе угодно.
Царица улыбнулась уже приветливо.
- Пока ты моешься с дороги и ешь, я тоже приготовлюсь.


Когда Калликсен вернулся в зал с фонтаном, царица Ионии уже ждала его. На ней был эллинский - ионический, складчатый, хитон из золотистой ткани и пеплос, шафранный с красной узорной каймой. Черные волосы по-прежнему оставались распущенными: как у лакедемонянки или персиянки, снявшей покрывало.
Поликсена улыбнулась ему, и гость вздрогнул, увидев, что глаза ее подведены на египетский манер - удлинены черным до висков, а на веках золотая пудра.
- У меня редко бывают афиняне, - сказала хозяйка, кивком приглашая молодого моряка сесть. Ее улыбка погасла, а в выражении опять проскользнула не то усталость, не то надменная брезгливость. - Думаю, мы с тобой побеседуем к обоюдной пользе.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 03 июл 2015, 21:34

Глава 95

Калликсен сидел после слов царицы в напряжении, точно на допросе у врага... он смотрел на жену брата, приказавшую ему остаться, почти как на врага; но она не стала выспрашивать у молодого моряка ничего, что бы показалось ему подозрительным. И вообще почти ничего не спрашивала: Поликсена сама рассказывала о подвластной ей земле, да так, что афинянин невольно заслушался. Она упоминала и брата, но не слишком часто, чтобы растравить душу гостю.
Зато Калликсен, всегда болезненно чуткий к несправедливости и подлости, а сейчас - особенно, ощутил любовь, которую Аристодем и коринфянка питали друг к другу. Он вторично устыдился себя.
Да, теперь ионийцы жили под персами: но как мог он судить их, совсем не зная?
- А что сейчас твои старшие братья в Афинах? - вдруг спросила гостя царица. - Аристон и Хилон? Здоровы ли их семьи?
Это был едва ли не первый вопрос, который Поликсена задала ему: и Калликсен ответил без раздумий. Он улыбнулся собеседнице, хотя и ощущал тяжесть на сердце.
- С братьями все хорошо, они здоровы. У Хилона недавно умерла дочь-младенец... но Хилон почти не огорчился, у них с Алексией уже есть сын, а скоро будет еще ребенок.
Тут Калликсен замолчал. Он понял, как сказанное им должно было прозвучать для женщины.
- Прости, царица, - молодой афинянин извинился улыбкой. - Я не должен был говорить так о детях!
- Ничего, - Поликсена смотрела на него совершенно спокойно и даже с каким-то удовлетворением. - Я люблю слышать от людей правду! А правда всегда выскакивает скорее обдуманной лжи!
Калликсену неожиданно снова стало неуютно. Но прежде, чем гость опять ощетинился, царица спросила:
- А что же бедняжка Меланиппа? Сколько у нее сейчас детей?
Калликсен не сразу вспомнил, что речь идет о лемниянке - жене Аристона. А когда вспомнил, поспешил заверить хозяйку, что все дети Меланиппы живы и здоровы. У нее сейчас было трое, двое - сыновья.
Поликсена пригубила свое вино, глядя в сторону. Гость успел поужинать: и сейчас для них приготовили только вино с водой и легкие закуски.
- У меня только двое детей... Вот видишь, - неожиданно произнесла царица. - Видишь, сколько труда женщина кладет даже на одного ребенка? А мужчины затевают войны, в которых убивают без счета сыновей других матерей! И по каким мелким поводам народы воюют!
Смущенный афинянин кивнул. Он понял, что Поликсена подразумевает: женщина на троне, конечно, будет всеми силами стремиться хранить мир. "Но если все войны прекратятся - мужчины перестанут быть мужчинами", - тут же подумал Калликсен.
Однако у власти всегда будет слишком много мужчин, чтобы угроза всеобщего мира когда-нибудь претворилась в жизнь.
Взглянув на царицу, молодой моряк понял, что ей не нужно говорить ничего из этого: Поликсена была слишком умна. Он неожиданно ощутил восхищение этой женщиной... сродни тому, что испытывал его мертвый брат, но еще больше: как восхищает незнакомое. Афинянину захотелось выпить за хозяйку дворца, в котором он находился, и он поднял свой килик*.
Калликсен вначале опасался что-нибудь пить у этой госпожи, но его опасения оказались напрасны: даже после многих недель на одной воде превосходное чистое вино Поликсены только слегка опьянило его.
- За тебя, госпожа, - сказал молодой моряк. - И за Ионию!
Поликсена слегка склонила голову, пригубив свое вино.
- Ты горяч, но ты воспитан, - сказала она. - Благодарю тебя.
Глядя на эту женщину, глядя в ее знающие темные глаза, на изгиб ее шеи и плеч, он ощутил... Калликсен не смел опустить глаза ниже, но ему вдруг ужасно захотелось этого. Чтобы скрыть внезапное мучительное неудобство, молодой моряк кашлянул и отодвинулся. Он порадовался, что ему здесь дали хитон, чтобы прикрыться.
- А разве ты не будешь говорить со мной о цели нашего прибытия? О наших товарах? - спросил он.
Поликсена рассмеялась; но это сейчас нисколько не показалось гостю обидным. Он только жадно смотрел на ее красный рот.
- Опись ваших товаров мне уже предоставили, - сказала Поликсена. - И говорить о них я буду с твоим полемархом. Хорошо, что вы привезли коринфскую бронзу... хотя ничего такого, без чего мы не могли бы обойтись, - заметила царица вполголоса, словно бы обращаясь к самой себе.
Она посмотрела в голубые глаза моряка.
- Ты же находишься у меня как гость. И тебе, кажется, время отдохнуть.
Калликсен поспешно кивнул и встал, радуясь, что в зале полумрак. Хотя эта женщина, наверное, догадывалась: с ее опытом...
- Можно мне пойти спать, госпожа? - спросил он.
Поликсена молча кивнула, слегка улыбаясь. Она жестом подозвала к себе стражника-перса, который стоял в стороне, почти слившись с тенями; и приказала ему что-то на персидском. Тот молча поклонился. Видно было, что этот азиат горд своей службой и дорожит ею.
- Видарна проводит тебя в гостевую комнату, - сказала царица афинянину.
Калликсен поклонился. Пока он смотрел на перса и слушал, как Поликсена объясняется со своим стражником, его возбуждение почти прошло; и неловкость тоже. Но теперь явилась неловкость другого рода. Гостю захотелось поскорее остаться одному.
Он обрадовался, что его не пригласили снова мыться, - прикосновения других людей, здешних слуг, сейчас были бы нестерпимы. Но оказаться в настоящей постели было блаженством.
Некоторое время, лежа и глядя в высокий расписной потолок, Калликсен вспоминал свою жену и думал о будущем ребенке. Потом вспомнил мать - Каллирою с Коса, подарившую ему и братьям золотые волосы: мать, всегда с такой надеждой смотревшую на младшего сына. Калликсен улыбался, думая о доме и любимых людях.
Потом он вспомнил Аристодема и шепотом пообещал принести за него жертву Аиду. Но печаль, которую принесли мысли о брате, не захватила Калликсена... этот философ на самом деле никогда не был близок своим братьям.
Когда Калликсен заснул, он увидел молодую вдову Аристодема - царицу Ионии. Она этим вечером совсем не походила на вдову.

На другой день гость проснулся поздно, но чувствовал себя хорошо отдохнувшим. Светловолосый, как он сам, раб-иониец сказал, что царица сейчас занята - а пока Калликсен может погулять по дворцу и выйти в сад.
Умывшись и поев с помощью приставленного к нему слуги, Калликсен, в сопровождении этого самого раба, бродил по дворцу и саду несколько часов... он безмолвно восхищался всем, и даже присутствие персов уже почти не коробило молодого моряка. Персы умели нести свою службу почти незаметно. Иногда Калликсен спрашивал раба о том, что попадалось ему на глаза: и иониец отвечал, почтительно и толково, хотя не вдаваясь в подробности.
Потом молодой афинянин вкусно пообедал и поспал днем; он спросил, можно ли ему прогуляться по городу, - и, к своему удивлению, получил согласие.
К нему только приставили двоих воинов-ионийцев. Но Калликсен уже почти не чувствовал себя пленником.
Он побродил по Милету и восхитился его садами и статуями. Калликсен заметил своеобразие ионийской скульптуры и спросил себя: а не заслуга ли это покойного Филомена?
Можно будет спросить у его сестры...
Царица вышла к Калликсену только вечером. Она опять приняла его в зале с фонтаном, одетая в этот раз в белое с алым. Поликсена улыбалась.
- Понравился ли тебе мой город? - спросила госпожа дворца, которую уже уведомили о его прогулке.
Калликсен ее не разочаровал.
- Понравился, - сказал он. - Мне все понравилось!
Он вздохнул и оглядел зал, в котором они стояли.
- Такой зал с выходом на террасу - персидское новшество, - объяснила царица. Ее, как видно, радовало, что афинянин чувствует себя значительно свободнее.
- Не правда ли, террасы создают ощущение простора? - спросила Поликсена. - Дворцы в Персии выглядят закрытыми, хотя азиаты очень любят озеленять их... а мы, пользуясь их достижениями, можем строить так, как не мыслили до сих пор.
Калликсен кивнул, соглашаясь.
- Да, - сказал он. - И статуи... в Милете они очень необычные.
Царица неожиданно помрачнела.
- Лучший в Ионии скульптор был моим другом, - сказала она. - Я любила его, и о нем говорили и в Египте, и в Персии! А теперь он отправился в Сузы, ко двору Атоссы, и пропал там бесследно!
- Вот как? - спросил Калликсен.
Царица села на кушетку, и он, сам того не заметив, опустился рядом.
- Ты искала его? - спросил молодой моряк.
Поликсена кивнула. Она протянула руку... и афинянин, чуть дыша, взял царицу за руку, ощутив ее жар и холодок ее браслетов: многих серебряных колец.
- Я сделала все, чтобы найти этого художника... но, по-видимому, Менекрат из Милета убит или пленен завистниками. А искать в Персии человека, которого спрятали, - все равно что песчинку в пустыне!
Поликсена быстро сделала глоток вина. Калликсен выпил тоже, глядя, как дрогнуло ее горло... он сам не знал, что с ним творилось: неужели хозяйка все-таки что-то подмешала в его питье? Коринфянка теперь смотрела прямо на него: и гостю показалось, что она не плачет, а усмехается.
- Что это? - спросил молодой моряк, вдруг увидев шрам у Поликсены повыше локтя. - Откуда?
- Это я получила, когда упражнялась с мечом, - ответила царица.
Она усмехнулась, видя изумление на его лице. Калликсен погладил ее руку: полузаживший шрам казался еще глаже ровной смуглой кожи... и если темные глаза Поликсены представились ему бездной человеческих скорбей, как море, ее гордая усмешка вдруг стала для молодого афинянина предвосхищением высшего блаженства. Какие тайны еще она скрывала?..
Не в силах бороться с собой долее, он придвинулся к Поликсене вплотную; и поцеловал госпожу дворца.
Поцелуй был соленым и свежим, но тотчас с огромной силой пробудил в нем дремавшее желание. Калликсен прижал царицу к себе, пьянея от ощущения ее горячего крепкого тела и восточных ароматов; Поликсена и не подумала сопротивляться, обнимая его и сжимая сильными руками.
Ее тяжелые волосы были сегодня частью заплетены в косы и подобраны на затылке, но быстро рассыпались, когда Калликсен выдернул золотые шпильки. Он уложил хозяйку дворца на кушетку... слишком короткую и тесную для того, что гость намеревался совершить; но это неудобство, как и неслыханный его поступок, довели его возбуждение и наслаждение до крайности.
Калликсен почти не ласкал ее - но царица насладилась не меньше него, когда он овладел ею, только от ощущения его тесных объятий и запаха; оттого, что принадлежала ему.
Потом он лежал, ни о чем не думая, уткнувшись головой ей между тяжелых грудей... царица первая оттолкнула своего любовника. Пока он приподнялся на ложе, она уже встала и успела привести в порядок свой хитон и алый гиматий.
Калликсен смотрел на нее таким потерянным взглядом, что царица рассмеялась.
- Ну, что скажешь, юный Язон?
Молодой моряк провел рукой по влажному лбу, откинув выгоревшие волосы.
- Ты меня соблазнила, - прошептал он.
- Неправда, - возразила царица.
Она закончила туалет, оставив черные волосы распущенными и перекинув их через плечо; и сделала шаг к нему.
- Ты пожелал меня и первым обнял, а я тебя не оттолкнула. Недостойно валить свою вину на меня... хотя трусливые мужчины в подобных случаях так и поступают!
Калликсен быстро отвел взгляд. Он встал с кушетки и огляделся: никого не заметил.
- Кто видел нас? - шепотом воскликнул молодой афинянин.
Поликсена пожала плечами.
- Мои слуги, может быть... но они будут молчать.
Калликсен быстро подступил к царице, хотел сказать что-то гневное... но вспомнил ее слова - как ведут себя трусливые мужчины. И неожиданно для себя опять обнял вдову брата.
Поликсена прижалась к нему.
- Ты не только смел, но и великодушен, - прошептала она.
А потом вдруг оттолкнула своего любовника и посмотрела белокурому афинянину в глаза.
- Твоя жена ждет ребенка, не так ли?
Калликсен кивнул, удивленный. Он не помнил, чтобы говорил царице о жене: а уж тем более о своем нерожденном первенце!
Коринфянка неожиданно подняла руки и расстегнула висевшее у нее двойное жемчужное ожерелье. А потом вложила драгоценность в руку своему случайному возлюбленному.
- Отдай своей супруге - скажи, что это дарит ей царица Ионии, - потребовала Поликсена.
Афинянин боялся даже оценить, сколько может стоить такое ожерелье. Но он понял, что отвергнуть этот дар нельзя никак. Калликсен низко поклонился.
- Как пожелаешь, госпожа.
Конечно, изголодавшись в своих плаваниях, молодой афинянин, случалось, принимал в объятия других женщин... хотя никогда не блудил так, как большинство моряков. Но то, что случилось сегодня, никак нельзя было назвать блудом. Это был дар... такой же, как жемчуг, оттягивавший ему руку.
Царица Ионии улыбнулась.
- Я хочу, чтобы ты был счастлив со своей женой, - сказала она. - Чтобы она родила тебе здоровых сыновей.
Калликсену почудилась насмешка в глазах Поликсены при этом пожелании... и, кажется, он понял ее смысл.
- А ты не боишься нас? - серьезно спросил он.
- Афинян?
Поликсена подняла брови; потом покачала головой.
- Пройдет очень много лет, прежде чем вы сможете угрожать тем, кто далеко, - сказала она. Сказала с несомненной грустью.
Царица прошлась перед гостем, сцепив руки перед грудью.
- Но я желаю только лучшего вашему священному городу, который я, должно быть, уже никогда не увижу, - прибавила коринфянка. - Поэтому я куплю у вас все ваши товары... и очень выгодно для вас.
Калликсен только спустя несколько мгновений осознал весь обидный смысл этих слов. Поликсена жертвовала афинянам деньги - жертвовала деньги на постройку кораблей: возможно, для войны с нею же! Эта прислужница персов знала, что пройдет очень много лет, прежде чем афинский флот станет пригоден для военных нужд!..
Но молодой моряк промолчал. Он понимал, что даже если бы он и пожелал отвергнуть такую благостыню, его старый полемарх примет подарок царицы.
Поликсена смотрела на него, и вправду желая одарить лучшим, что у нее было. И Калликсен опять подошел к вдове брата и обнял: как обнимал свою жену, как обнимал свою мать.

Когда царица Ионии осталась в зале одна, сидя на кушетке подобрав ноги, она неожиданно почувствовала прикосновение чьей-то косы и прохладных пальцев, погладивших тот самый шрам. Поликсена улыбнулась, не поворачиваясь.
- Иди сюда, - сказала эллинка.
Артазостра, подкравшаяся сзади, обошла кушетку и села рядом. Ее живот был уже заметен.
- Может быть, тебе стоит... Я могу сварить сильное зелье, ты знаешь, - взволнованно сказала персиянка.
Царица кивнула.
- Я знаю... но не нужно. Я уверена, что ничего не будет.
Вдова Аристодема грустно усмехнулась, глядя вслед тому, кто уже ушел.
- Как он хорош, и как еще молод! И он любил меня сегодня!
Артазостра ласково обняла эллинку за плечи.
- Ты завидуешь его жене?
- Нет, нет.
Поликсена благодарно сжала пальцы другой руки персиянки.
- Я давно поняла, что мне больше не нужен муж. Калликсен любил меня, и будет помнить... этого достаточно.
При таких словах в глазах персиянки мелькнула ревность.
- Я люблю тебя, - сказала Артазостра.
Поликсена рассмеялась; потом прижала подругу к себе.
- Не бойся, я тебя не брошу! Я даже не сержусь, что ты за нами следила!
Но персиянка чувствовала, что царица не только не сердится - а, напротив, очень рада такому ревнивому вниманию.
Артазостра встала и поклонилась.
- Ты купишь у них товары? - спросила она.
- Да, - ответила Поликсена, нахмурившись. - Я бы охотно дала им больше... пусть бы строились и вооружались как следует. Но больше нельзя.
- Понимаю, - родственница Дария улыбнулась. - Эллада должна всегда бороться с Персией, как Ахура-Мазда с Ангро-Майнью*!
- Да, пожалуй, что так, - ответила Поликсена без улыбки. - И не одни только Эллада и Персия - ничто не может существовать без борьбы противоположностей!

* Легкий сосуд для питья с двумя ручками.

* Ангро-Майнью (в сокращенном варианте Ахриман (Ариман)) - злое начало в зороастризме, соответствует дьяволу в христианстве, хотя концепция несколько иная. В частности, дуализма и "предопределенности выбора зла".

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 07 июл 2015, 22:08

Глава 96

Тураи больше не увидел царицу Атоссу - и даже не мог заключить ничего о своем проводнике-персе: замешан тот в похищении эллина или нет. Перс просто-напросто завел египтянина в одну из пустующих хижин в квартале горшечников, с которым смыкался дворец, и велел ждать его там.
- Я скоро вернусь и приведу помощь, - обещал азиат. - А ты никуда не уходи!
Бывший жрец Та-Кемет как никто другой понимал, как вероломны бывают высокие властители и их подручные. Он быстро шагнул к персу.
- Как я могу знать, что ты вернешься?..
"Или что ты не враг, и не приведешь сюда моих убийц", - мысленно закончил Тураи.
Азиат в ответ рассмеялся, открыто и нагло, - как показалось отчаявшемуся египтянину.
- Тебе придется мне поверить, - сказал перс и быстро скрылся.
Тураи осмотрел комнату, посреди которой его оставили, - было плохо видно, но он понял, что здесь нет ничего, похожего на оружие. Только вытертый коврик на полу, на который Тураи уселся в привычной позе писца, скрестив ноги. Египтянин крепко задумался, обхватив голову руками.
Может быть, сбежать отсюда прямо сейчас - и попытаться отыскать экуеша самому?.. Или просто уйти, пока не поздно?
- О великая владычица всего, что есть, и всего, чего нет, благословляющая обеими руками, - прошептал Тураи. Он ударил себя по лбу, потом встал и принялся расхаживать по своему убежищу. Подойдя к крошечному окошку, выглянул наружу. В серебристом свете все вокруг казалось драгоценным - и обманным, как сказка, которой усыпляли детей ремесленники, чьи нищенские дворы сейчас окружали его.
Сказки сбываются только для сильных, не для маленьких людей! А он, Тураи, жрец Хнума и слуга ее величества Нитетис, здесь вообще никто, только тень человека...
Тяжело вздохнув, Тураи отошел от окошка. Он был с детства научен презрению к чужеземцам - но никогда до сих пор не думал испытать его на самом себе.
Несчастный экуеша! А каково ему оказаться в Персии в плену - одному и почти без языка, ведь Менекрат даже не учил его!
Тураи долго ломал голову над своим положением и положением товарища; но так ничего и не надумал. Бежать, может, было бы разумнее, чем остаться, - но Тураи чувствовал, что это означало бы предать своего друга... как бы ничтожна ни была надежда вызволить его.
Египтянин сидел и молился, шевеля губами и закрыв глаза, когда в хижину вошли.
Тураи вскочил, пытаясь приготовиться к худшему. Он увидел перед собой троих человек, в числе их своего проводника. У двоих оставшихся были закрыты повязками лица, а на поясе желтых штанов с ромбическим орнаментом висели кривые мечи - акинаки. За спиной у каждого был лук.
Тураи не пожелал бы проверять их меткость... и он был уверен, что под обычными хлопковыми рубахами у этих персов панцири. Воины, убийцы - и к какому разряду их причислить? Тураи уже знал, что одежда разных подразделений великой персидской армии, созданной Ахеменидами, различается цветами и узорами: и одни могли с легкостью маскироваться под другие...
- Мы пришли за тобой, - сказал Тураи проводник. - Эти воины помогут тебе покинуть город.
Один из лучников сделал знак египтянину приблизиться: оружие мешало ему самому войти через низкую дверь. И только тут Тураи понял, что ему предлагают.
- Покинуть город? - воскликнул Тураи. Судьба брошенного грека в эти мгновения вырисовалась перед ним со всею ясностью. - А что же будет с моим другом?..
Перс воздел кверху обе руки - как только что делал сам Тураи. Египтянин возненавидел его за этот жест покорности и отречения.
- Один только бог знает, что будет с этим человеком, - сказал азиат. - Я уведомил великую царицу о свершившемся злодействе, и госпожа сделает все, что возможно, дабы спасти ионийца. Больше ничего сделать нельзя.
Египтянин сложил руки на груди.
- Я никуда отсюда не уйду без Менекрата, - сказал он.
Проводник смерил его взглядом. Азиат нисколько не был удивлен его ответом; как не был и нисколько впечатлен.
- Ты уйдешь, а потом уплывешь в свою страну, потому что таков приказ великой царицы, - сказал перс. Потом он усмехнулся. - Ты можешь покинуть Персию живым, а можешь умереть здесь, и достанешься шакалам!
Тураи содрогнулся. Он вспомнил вдруг, как персы обходятся с мертвецами, избегая хоронить даже собственных родственников!
Слуга Нитетис отвернулся и крепко выругался на родном языке. Он был совершенно бессилен против этих людей; и даже если бы ему позволили остаться в Сузах ради скульптора, он не добился бы для своего друга помощи ни у кого. Властительные особы - хазарапат*, царские родственники - даже не приняли бы чужеземца, не говоря о том, чтобы выслушать его и постараться ради какого-то эллинского художника!..
Тураи поджал губы и подошел к персидским воинам.
- Я согласен, идемте, - сказал он.
Проводник улыбнулся.
- Ты поступаешь разумно.
Выйдя наружу и увидев, как блестят золотые насечки на рукоятях кривых мечей персов и дорогие убранства их коней, египтянин вновь ощутил ужас: теперь за себя. Откуда ему знать, что эти люди не прикончат его, отвезя туда, где никто его не услышит?..
Он сел на коня, которого оставил привязанным к столбу. А потом он и двое воинов поскакали прочь.
Тураи слышал, как звенит у него под боком, в сумке, его доля золота. Он получил это золото в уплату за помощь экуеша - которого теперь бросил неведомо где на погибель!.. Что он скажет ее величеству, когда Нитетис потребует отчета?
По пути Тураи весь истерзался мыслями о своем друге и о себе самом; но, судя по всему, кто бы ни послал ему провожатых, этот человек хотел, чтобы египтянин добрался до своей повелительницы и дал ей знать о случившемся. Однако это мог быть как друг, так и враг.
Тураи доставили в гавань и посадили на корабль. У него хватило персидского золота, чтобы расплатиться за обратный путь; и осталось еще много.
Когда корабль, плывший в Египет, отчалил, Тураи не покинул палубу, хотя с трудом выносил море. Он еще долго всматривался в землю, где остался мучиться его друг - или где он погиб.

Менекрат очнулся на полпути неизвестно куда - он был безжалостно привязан поперек конской спины, а на голову ему натянули мешок. Эллин слабо застонал: голова его от боли, казалось, распухла до огромных размеров, а сам художник от тряски ощущал себя так, точно его долго избивали. Он где-то в горах?..
Тот, кто вез его, казалось, не обратил ни малейшего внимания на то, что пленник пришел в себя: а может, не заметил. Художник прислушался к стуку копыт: этот грохот, который десятикратно отдавался у него в ушах, говорил о том, что его везут несколько всадников.
Менекрат, несмотря на весь ужас своего положения, попытался сообразить, куда они скачут и что его ждет. Едва ли его убьют... иначе уже убили бы: никто бы его не хватился. Весьма вероятно, что его вывезли за пределы города и теперь хотят доставить в поместье какого-нибудь из персидских аристократов... из тех, кто бывает при дворе и вхож к царице Атоссе...
А если это сама царица приказала так обойтись с ним?..
Больше эллин не в силах был думать; и тело его превратилось в сплошной источник мучения. Скоро ли они доедут?
Точно в ответ на его мысли, человек, везший его, вдруг остановился. Менекрат услышал, как остальные персы подъехали ближе и тоже остановились.
С головы у Менекрата сдернули мешок: так резко, что он вскрикнул и зажмурился. Милетец зашипел от нежданной боли: стаскивая мешок, у него вырвали клок волос.
Эллин проморгался - было все еще темно: он висел вниз головой и не видел ничего, кроме ног и хвоста лошади, к которой был прикручен.
Его грубо похлопали по щеке, и он мотнул головой.
- Живой?
Это спросили по-гречески: Менекрат кивнул и задергался, пытаясь добиться, чтобы его развязали или хотя бы ослабили веревки.
Через несколько мгновений он почувствовал, как всадник, который вез его, пилит веревку сзади. А потом художника стащили на землю и поставили на ноги. Если бы один из персов тут же не схватил его за шиворот, пленник бы упал: так был измучен.
- Куда вы везете меня? - хрипло спросил Менекрат, оглядевшись. Он плохо видел лица своих похитителей, хотя те были открыты: еще не рассвело. Однако месяц уже спрятался.
- В хорошее место, - ответил ему тот же человек по-гречески. Он засмеялся; и остальные, хотя, по-видимому, не понимали языка Менекрата, засмеялись тоже.
- Я теперь...
Менекрат осекся: и так было ясно, что он в плену и едва ли его скоро выпустят.
- Я хочу пить, и очень устал, - сказал эллин.
Тот азиат, который все время отвечал ему, - не тот, кто его вез, - ответил и на этот раз.
- Уже недалеко, дальше пойдешь пешком.
Перс говорил спокойно и словно бы сочувственно. Эллин стиснул зубы от унижения: он опустил голову, поклявшись себе больше ни о чем не спрашивать и не просить у этих разбойников.
Персы же, посчитав, что разговор окончен, связали его снова: руки Менекрату стянули спереди, и конец веревки схватил тот всадник, который вез его. Остальные, тоже вскочив на коней, окружили пленника, и все тронулись дальше.
Поехали не спеша - должно быть, опасаться было более нечего. Менекрат, который вначале прихрамывал, вскоре пошел бодрее: он начал присматриваться к окрестностям, видневшимся все отчетливее, и ощутил даже какую-то надежду. Всадники, которых было четверо, закрывали ему обзор: но все же Менекрат понял, что они и вправду поднимаются куда-то в горы, поросшие карликовыми соснами и кипарисами. Воздух вокруг, хотя и холодил, был целительным. Однажды они пересекли поток, который эллину пришлось перейти, замочив ноги по колено; но он почти обрадовался этому купанию.
Совсем скоро впереди и вправду показался большой дом - из кирпича, как и следовало ожидать: кладка была покрыта синей и желтой глазурью. Дом с одной стороны окружал яблоневый сад, а с другой виноградник.
Пленника подвели к высоким воротам. Один из его похитителей постучал; и ему почти тотчас открыли.
Менекрат почти не слушал, о чем персы говорят между собой: он жадно осматривался, пока была возможность. Уже почти совсем рассвело!
А потом его втолкнули в ворота, и те захлопнулись.
Менекрат увидел просторный двор, с правой стороны которого были какие-то глинобитные постройки. Там же, к своему изумлению, он увидел женщину - персиянку в платке, в некрашеном платье, которая, присев, доила белую козу!
Эллин увидел, что встало солнце: и женщина с козой тоже посмотрела на солнце. Обернувшись к пленнику, эта служанка или рабыня улыбнулась, показав ровный ряд зубов: и Менекрата обдало ужасом от ее улыбки. Персиянка прекрасно поняла, кто он такой, - и улыбнулась, потому что была довольна поимкой художника!..
Ждать сочувствия и помощи здесь было не от кого.
Но тут Менекрату развязали руки: он почти забыл о них, и с наслаждением принялся разминать распухшие кисти. Как эти разбойники обращались с его руками - разве не знали, как скульптор должен беречь их?
Или, может, его искусство больше никому не понадобится? Но тогда зачем столько хлопот с ним?..
Менекрат опять почувствовал, как он устал. Эллин провел руками по бокам, почти ни на что не надеясь: как и следовало ожидать, его нож забрали.
И все его имущество, - и инструменты, и деньги, и одежду, - тоже отняли!..
Поискав, куда сесть, художник увидел груду кирпичей около амбаров; подошел и опустился на нее, чувствуя себя безмерно несчастным. Казалось, на него никто больше не обращает внимания. Но Менекрат видел, что ворота поместья уже заперты: и какие-то вооруженные люди расположились с другой стороны двора.
Он закрыл лицо руками, сквозь зубы посылая всем персам проклятия. И вдруг ощутил, как его дернули за плащ.
Эллин быстро выпрямился: он изумленно воззрился на служанку, про которую совсем забыл. Персиянка, доившая козу, склонившись к Менекрату, протягивала ему глиняную кружку с парным молоком!..
Она что-то сказала, улыбнувшись; эллин ничего не понял, но благодарно улыбнулся и кивнул в ответ. Он и вправду умирал от голода и жажды.
Ему дали еще и сухую пшеничную лепешку. Когда Менекрат принялся жевать ее, запивая горячим козьим молоком, он подумал, что в жизни не ел ничего вкуснее.
Но ему не дали долго наслаждаться этими остатками свободы. Допив свое молоко, эллин прикрыл глаза, отдыхая; и открыл их, неожиданно ощутив чье-то угрожающее присутствие.
Кто-то навис над ним, заслонив от него солнце. Менекрат поднял глаза и обмер. Кружка чуть не выскользнула у художника из рук.
Перед ним стоял вельможа из тех, которые могли служить только самому царю, - рослый и красивый перс в златотканой рубашке с вертикальной пурпурной полосой и алом плаще, сколотом огромным желтым топазом; на ногах у него были шафранные шаровары с ромбическим орнаментом, а руки украшали золотые крученые браслеты. На голове была золотая шапочка с плоским верхом, полностью скрывавшая волосы... если они оставались. Хотя Менекрат сразу подумал, что этот человек лыс.
Но не это изумило его больше всего: а то, что у неизвестного вельможи отсутствовала борода!
Но прежде, чем иониец успел все это осмыслить, перс отрывисто приказал ему по-гречески:
- Встать.
Скульптор поднялся, растерянно держа свою кружку. Почему-то Менекрату вдруг жизненно важно показалось сохранить ее: единственное, что он успел приобрести в плену.
- Больше ты никогда не будешь сидеть передо мной, - продолжил властительный перс, хорошо говоривший по-гречески. И эллин услышал, что голос этого человека высоковат для мужчины, почти женский. Перед ним был царский евнух!..
Не тот ли, от которого они с Тураи пытались бежать?
- Зачем меня сюда привезли? - спросил скульптор, как можно спокойнее.
Евнух усмехнулся.
- Тебе скоро расскажут. А теперь следуй за мной.
Менекрат пошел за своим новым хозяином, завороженно глядя, как переливается его одеяние. "Я теперь раб?" - спросил скульптор себя. Персы, видимо, посчитали, что да!
Но тут царский евнух распахнул дверь в какое-то длинное строение, откуда пахнуло глиной и ветошью. Менекрат прищурился, всматриваясь в темноту: а потом вскрикнул против воли.
Перс засмеялся, очень довольный его испугом. И было отчего.
В хижине сидело несколько человек, без сомнения, эллинов. Все они были одеты в лохмотья, и все безобразно искалечены. У одного отсутствовал глаз - голая глазница не была ничем прикрыта; у другого вырваны ноздри, у третьего отрублена правая кисть и правая ступня...
- А этот лишился языка, потому что дерзил, - спокойно и мягко сказал перс, показывая Менекрату на последнего пленника. - Но все они отличные ремесленники, и продолжают делать свою работу! Ты можешь говорить со всеми, кроме немого!
Евнух засмеялся собственной шутке.
Менекрат несколько мгновений не мог выговорить ни слова в ответ от ужаса и негодования. А потом произнес:
- Меня тоже? Вот так?..
Он мотнул головой в сторону своих несчастных сородичей.
- Нет, - улыбаясь, ответил евнух. - Пока ты... не дашь повода. И жить ты будешь в другом месте.
Дверь в хижину снова захлопнулась. Менекрат ощутил невольное постыдное облегчение.
- Но поскольку ты теперь моя собственность, тебя нужно пометить, - сказал перс.
Этот высоковатый ровный голос, не мужской и не женский, был ужасен. И Менекрат, слушавший своего хозяина в оцепенении, понял, что с ним хотят сделать, только когда его схватили за плечи двое охранников. Кружка выпала из руки художника и разбилась.
Закричав, он стал вырываться изо всех сил; но пленника быстро одолели и уложили лицом на землю. Плащ задрали, закутав голову; со спины у скульптора сорвали хитон.
- Вы за это заплатите, паршивые собаки!.. - выкрикнул эллин; но его крик заглушила пыль, набившаяся в рот и нос. Он вычихнул грязь, смешавшуюся с его слезами; а потом завопил во всю мочь, извиваясь в руках воинов. Раскаленное железо обожгло его спину между лопаток: и жгло целую вечность.
А потом его оставили лежать на земле, всхлипывая и бормоча проклятия. Сил на борьбу уже не осталось.
Менекрат не сопротивлялся, когда его снова вздернули за шиворот и потащили куда-то - туда, где ему теперь предстояло жить.

* Начальник гвардии персидского царя, одновременно осуществлявший надзор за всеми чиновниками.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 10 июл 2015, 20:29

Глава 97

Царица Атосса, сидя в детской, покачивала на коленях своего сына - пятилетнего Хшаяршана, или Ксеркса, как его называли на эллинский манер. Мальчик был красивый - в мать, но капризный и вялый, и мать опасалась, что наследника подтачивает скрытый недуг, которого не могут распознать лекари. Даже блестящий греческий врач, вырезавший самой Атоссе опухоль на груди, кротонец Демокед, - и он разводил руками.
Царица в конце концов в гневе разогнала всех врачей и призвала придворных магов, которые наполнили комнату песнопениями и благовониями. Сама государыня скоро начала задыхаться от фимиама, но Ксеркс неожиданно ожил и повеселел, глядя на суету вокруг себя. Магия ли помогла - или мальчику просто нравилось видеть, как о нем все хлопочут?
Один из магов, видя такое чудо, подошел к Атоссе и с низким поклоном прошептал:
- Государыня, твой сын знает, что будет властелином мира. Он покорит себе и эллинов, которые будут поклоняться ему так же, как сейчас служим ему мы, верные рабы...
Атосса, прищурившись, посмотрела на мага.
А потом усмехнулась.
- Ты прав. Вот лучшее лекарство для моего сына... и для всех царей!
Как бы то ни было, нрав Ксеркса и здоровье его от колдовства не улучшились - и великая царица распустила магов, как и врачей, ничего им не заплатив. Однако слова льстеца укрепили ее в том, что она и так знала. Каким бы ни вырос Ксеркс - храбрым или робким, сильным или изнеженным - ее старшему сыну будет принадлежать весь мир.
- Этого желает бог, - прошептала мать, поцеловав мальчика. - Это даст тебе Ахура-Мазда!
Погрузившись в такие мечтания, Атосса не услышала, как вошла служанка.
Подняв голову, она аккуратно ссадила ребенка с колен и, кивнув няньке, оттолкнула царевича от себя легким шлепком. А потом обратила все внимание на Артониду.
Девушка поклонилась, но осталась на пороге, сложив руки на животе и облизывая губы.
- Царица...
Атосса сдвинула брови.
- Что ты мнешься? Иди ближе!
Артонида приблизилась, остановившись в нескольких шагах от кушетки, на которой расположилась великая царская супруга. Атосса впилась взглядом в бледное лицо прислужницы.
- Что, по-прежнему никаких следов?
Артонида покачала головой и опустилась на колени.
- Ничего, великая царица!
Атосса некоторое время смотрела на девушку: губы ее задрожали, точно от ярости. А потом она громко расхохоталась, отчего Артонида отшатнулась в испуге.
- Как ты глупа! И как я была глупа! И какой глупец Бхаяшия, - пробормотала государыня, прижав к груди красную пуховую подушку, точно обнимала друга. Она весело посмотрела поверх бахромчатого края на Артониду.
- Встань, я не прикажу тебя пороть! Не бойся.
Служанка неуверенно встала.
- Царица, но ты... - начала девушка.
Атосса засмеялась.
- Ты, как и Бхаяшия, думаешь, что мне нужно, чтобы грек нашелся. Что я сокрушаюсь о его потере, - сказала она, поправив свои густые волосы, занавесившие щеку. - А злобный евнух сделал лучше, чем сделала бы я сама! Он спрятал его или убил - теперь, когда художник больше не нужен!
Великая царица встала с лежанки и положила руку на плечо любимой прислужнице.
- Неужели ты думаешь, что я могу позволить какому-то ионийцу после меня ваять других женщин? Эллинок - простых эллинок!..
Атосса сжала плечо девушки; та непроизвольно вскрикнула от боли, которую причинили острые алые ногти царицы. Тогда госпожа разжала руку и погладила Артониду по голове.
Она отошла от служанки, сложив руки на груди, - уже погруженная в собственные царские думы.
- Все устроилось как нельзя лучше, - прошептала великая супруга Дария. - Да, сама я не могла бы устранить грека, - ты ведь понимаешь, что это бесчестно? - проговорила она уже в полный голос, обернувшись к своей наперснице.
Та серьезно кивнула.
- Понимаю, моя госпожа.
- Но теперь Бхаяшия ни за что не позволит мне найти его, страшась моего гнева, - Атосса рассмеялась. - Раскрыв такое преступление, я буду принуждена сурово покарать за него! А Бхаяшия весьма нужный и умный человек... хотя и исполнен злобы, которая порою находит сток.
Артонида сложила руки, восхищаясь словами госпожи. Государыня Хутаоса* рассуждала так, как только и следовало мыслить царице. Когда-то давно Артонида порою испытывала отвращение к притворству и холодной расчетливости повелительницы - ведь последователи Заратуштры воспитывались в ненависти ко лжи! Но теперь служанка понимала каждый шаг во благо Персии, предпринятый госпожой, - великая царица открывала ей свои помыслы. Более высокой чести трудно было удостоиться!
Царица подошла к окну и распахнула ставни. Потом внезапно обернулась к няньке, наморщив лоб, точно от головной боли.
- Возьми ребенка и ступай с ним на воздух! Как ужасно накурили тут эти маги!
После того, как нянька с царевичем покинула детскую, Атосса еще некоторое время стояла у окна, высунув в него голову и с удовольствием дыша чистым воздухом. Потом обернулась к Артониде с веселым лицом: и прислужница поняла, что няньку прогнали не просто так.
- А ты догадалась, Артонида, что этот Менекрат из Милета - любовник царицы Египта... и хорошо, если только ее? Не удивлюсь, если он пробрался под юбку и своей царевне из Ионии!
Артонида заморгала, глядя на царицу приоткрыв рот. Как ни умна была эта девушка, проницательность госпожи в некоторых вещах казалась ей колдовством.
- Как ты узнала это, великая царица?..
Атосса засмеялась. На лице ее было написано полное торжество.
- Я видела лицо Нитетис, когда отнимала у нее этого мастера, - сказала она. - Женщину не обманешь... да, я даже уверена, что несчастная Нитетис, богиня Та-Кемет, сама легла перед ним. До чего можно дойти от отчаяния!
Великая супруга Дария покачала головой, успокаиваясь.
А потом вдруг обе женщины услышали чей-то торопливый топоток. Атосса узнала эти шаги.
- Артонида, впусти.
Служанка открыла позолоченные двери, покрытые резьбой со сложным лиственным узором: он окаймлял крылатый солнечный диск, изображенный в самом центре. Когда створы разошлись, солнечный диск разделился на две половины.
Вошел запыхавшийся темнокожий мальчик-слуга. Он сходу повергся на колени.
- Говори, - приказала Атосса, глядя на него с жадным вниманием.
- Великая царица... явились воины, которые просят впустить их, - ответил мальчик.
Атосса посмотрела на служанку. Потом поправила свои непокрытые волосы.
- Достаточно, если войдет один. Позови одного, - приказала она маленькому негру.
Тот распростерся перед Атоссой ниц, как перед самим царем; а потом встал и выбежал из комнаты.
Спустя несколько мгновений вошел воин в желтых шароварах с узором из серых ромбов и в желтой же рубашке; сплошная повязка скрывала его волосы и лицо. Он низко поклонился.
Атосса скользнула взглядом по его фигуре. Меч и лук этот воин оставил у стражников при входе... но все же великая царица нахмурилась.
- Открой лицо, - приказала она.
Воин, после небольшой заминки, открыл лицо, окаймленное черной бородой.
Атосса улыбнулась. Ей всегда нравились мужчины - хотя их, к несчастью, нельзя было использовать так, как евнухов.
- Вы проводили египтянина?
Воин поклонился.
- Да, царица. Ему дали надежную охрану.
Атосса задумчиво кивнула.
- Хорошо. Вы все получите хорошую награду, - пообещала она. - Иди!
Когда воин с поклоном вышел, пятясь, Атосса повернулась к служанке.
- Будем надеяться, что Тураи ничто не помешает возвратиться к госпоже... с радостной вестью.
Артонида ответила на улыбку госпожи: хотя выражение лица прекрасной царицы в этот миг было больше похоже на злобный оскал.
- Ты желаешь, чтобы и царица Ионии узнала об этом художнике? - спросила служанка.
Подумав, Атосса медленно покачала головой.
- Нет, моя милая.
Она медленно опустилась в кресло и поставила подбородок на руку. Царица пошевелила ногой в шитом мелким розовым жемчугом башмачке.
- Нитетис я просто хочу заставить мучиться, - медленно сказала она. - Я ненавижу ее, она убила мою сестру и моего брата и мужа! А с Ионией нам пока следует сохранять мир.
Атосса посмотрела на служанку.
- Видишь ли, мы пока еще не знаем, на что способны греки. Египтяне для нас уже давно не опасны... наши воины перебили всех храбрецов, которые водились в этой стране, и остались только благоразумные, вроде жреца Тураи... и Уджагорресента.
Атосса засмеялась, вспоминая этого бесконечно угодливого царедворца.
- А вот эллинов следует опасаться. Они бывают настоящими безумцами... стоит только вспомнить, как жил и погиб брат этой царевны Поликсены! И что бы я ни думала раньше, теперь никак нельзя допустить, чтобы Менекрат вернулся домой: даже если он найдется.
- Почему? - воскликнула Артонида.
- Потому что он попал к Бхаяшии... а я знаю, как великий царский евнух забавляется с пленниками, - ответила Атосса злобно. Теперь, несомненно, она гневалась на Бхаяшию. - Даже если самого художника не покалечат, он насмотрится такого, что никак нельзя слышать ионийцам... да, если Менекрат из Милета найдется, я сама прикажу его казнить, - заключила государыня Персиды.
Атосса откинула назад волосы.
- Он слишком известен у себя дома, чтобы к нему не прислушались!
Артонида улыбнулась. Она осмелилась заметить:
- Прекрасно придумано, моя госпожа.
Атосса кивнула.
Потом звонко хлопнула в ладоши:
- Стало быть, милая Артонида, Бхаяшия должен оставаться в убеждении, что я всеми силами пытаюсь разыскать скульптора... и что он глубоко досадил мне, похитив его. Евнух ведь не знает, что грек уже отверг мое предложение остаться, - заметила царица и вправду с выражением большой досады и непонимания. - Пусть Бхаяшия стережет пленника получше! Ну а если тот ускользнет...
Атосса пожала плечами, как бы желая сказать - все во власти бога.
А потом великая царица сказала с выражением большого удовольствия:
- Прикажи приготовить мои носилки. Сейчас мы пойдем гулять - я и мой маленький царь царей.
Артонида с низким поклоном поспешила выйти.
Вернувшись, она подошла к сидящей госпоже, чтобы заново причесать ее и накрасить перед выходом. Когда мокрая морская губка коснулась накрашенного рта Атоссы, та словно очнулась от своего приятного раздумья.
- А скажи - моя статуя и в самом деле превосходнейшая в Персии?
- Да, госпожа, - сказала Артонида, ничуть не покривив душой. - Даже Иштар и Мардука не изображали с подобным совершенством!
Артонида могла судить об этом, поскольку всюду сопровождала свою царицу в путешествиях.
Атосса замолчала, улыбаясь. Пока служанка трудилась над ней, она надеялась, что госпожа скажет ей что-нибудь еще: но, очевидно, это время прошло.
Только когда они обе выходили, царица ласково погладила Артониду по плечу. И той было достаточно этого знака любви. Великая царица умела вызывать к себе любовь достойных и сохранять ее.
И очень хорошо Хшаяршану расти в близости от такой матери, подумала Артонида. Царица воспитает государя, обладающего ее умом: а для Персии лучшего нельзя и пожелать.*

* Атосса - греческий вариант авестийского имени "Хутаоса".

* Предположительно, Ксеркс I испытывал на себе большое влияние матери, которую античные источники называют решительной и властной: в противовес этому, самого Ксеркса оценивают как вялого и бесхарактерного, но безмерно честолюбивого человека. Восточные источники, однако, его восхваляют как мудрого и справедливого правителя и опытного воина. Видимо, и те, и другие допускают преувеличения.
Считается также, что Атосса была жива во время похода старшего сына на Грецию в 480 г. до н.э.
Следует, кстати, заметить, что образ Ксеркса в фильме "300 спартанцев" вовсе не такой гротескный, как может показаться при недостаточном знакомстве с предысторией. С начала правления Ксеркса, как и его предшественников Дария и Камбиса, помимо титула "царь царей", официально именовали фараоном - живым богом. Его внешность, столь разительно отличающаяся от внешности персидских воинов в традиционных закрытых одеждах, и стилизована под "азиатского фараона".

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 19 июл 2015, 18:04

Глава 98

Когда Артазостре пришел срок родить, Поликсена была рядом с ней. Она сама уложила роженицу в постель и, присев рядом, подбадривала ее.
Артазостра боялась, хотя пыталась это скрыть, и мучилась; но скрывать и то, и другое скоро стало невозможно. Роженица чуть не сломала пальцы эллинке, сжимая руку подруги во время схваток. Хотя жаловалась, что ей сводит не живот, а спину и ноги.
Врач-египтянин, которого по просьбе царицы привезли из Навкратиса еще два месяца назад, кивал и говорил, что так бывает.
Артазостра рожала этого ребенка дольше, чем первых двух, - может быть, сказались волнения, потеря любимого мужа и защитника. Но все же она справилась и произвела на свет третьего мальчика!
- Славный, сильный малыш, - сказала Поликсена, радуясь вместе с подругой. - Как жаль, что брат не дожил до этого дня!
Артазостра, обнажившая смуглую правую грудь для кормления, подняла глаза.
- Да, жаль, - сказала персиянка. - Но у нас редко женщины получают столько, сколько досталось мне! Гораздо чаще на многих благородных жен приходится один мужчина!
Поликсена усмехнулась.
- Верно говоришь.
Конечно, подразумевались не только жены и наложницы, - но и родственницы, жившие на содержании у одного кормильца; но Артазостра была права. Многоженцев среди знатных персов было гораздо больше, чем среди знатных эллинов.
И азиатки, имевшие мужей, часто ничего не знали об их жизни, - как и те о жизни своих женщин...
Артазостра скоро уснула, раскинув руки по бисерному покрывалу; мальчик остался спать у нее под мышкой. Чтобы мать не приспала его, случайно придавив, Поликсена осторожно забрала дитя; Артазостра нахмурилась, дернулась в забытьи, но тут же снова расслабилась и затихла.
Эллинка, устроив ребенка на сгибе сильной руки, несколько времени смотрела на родственницу в какой-то невеселой задумчивости. Потом улыбнулась с усилием и, наклонившись, поцеловала Артазостру в щеку.
- Храни тебя твой Ахура-Мазда, - прошептала она.
Потом передала дитя няньке - разумеется, персиянке, которая пестовала и первых двоих сыновей Филомена. Поликсена вспоминала, что сам брат говорил о воспитании детей. Артазостра как-то сказала своему мужу, что женское воспитание не важно: главное - кто будет учить отроков мужской науке...
Конечно, азиатка хитрила с Филоменом, говоря такое: и умный Филомен тоже понимал, что это лесть и хитрость. Но ему приятна была такая лесть, и он доверил своих сыновей персидским нянькам. Только старшего, Дариона, в последний год начал посещать учитель-эллин.
А может, Филомен и сам с заносчивостью эллина верил до сих пор, что женское воспитание для будущих мужей не важно?..
Поликсена пошла прочь из спальни, где рабыни уже убирались и мыли. В дверях царица остановилась, глядя на персиянку.
- Конечно, ты лукавишь и со мной, как с братом, - прошептала она. - Было бы странно ожидать другого. Но ты знаешь, что простительно со мной, с женщиной, - а что нет!
Поликсена сдвинула низкие скорбные брови, и едва наметившиеся морщинки на лбу сразу резко обозначились.
- Я прошу тебя, милая подруга... - прошептала она. - Прошу о том, к чему не в силах принудить!
Ударив ладонью по косяку, эллинка быстро ушла: ее ждало множество дел, которые царица Ионии отложила ради Артазостры.

На другой день, с самого утра, Поликсена снова зашла проведать мать и дитя; персиянка опять кормила сына. Посмотрев на Поликсену, Артазостра улыбнулась сияющей улыбкой.
- Бог благословил мое чрево! - сказала она. - Как прекрасно женщине, которая имеет много сыновей!
- Вовсе не всегда так прекрасно, - рассмеялась Поликсена.
Царь Персии, оставляющий множество сыновей, мог быть уверен, что они зальют землю кровью, пытаясь извести друг друга... Божественность царя в Та-Кемет защищала его от многих посягновений; обожествление же властителя Персии по нововведенному обычаю египтян только сделало борьбу за трон еще более кровавой.
Но Поликсене и вдове ее брата, - двум соправительницам, - пока не стоило ни вспоминать, ни напоминать друг другу об этом.
Царица присела на постель к персиянке.
- Как ты назовешь его?
Артазостра подумала несколько мгновений: хотя Поликсене вдруг показалось, что она давно решила это.
- Аршама.
Поликсена встала и отступила на несколько шагов. Она ожидала чего-то подобного.
- Одного сына моего брата уже зовут персидским именем, другого - полуперсидским! Теперь и последнему ты хочешь дать такое имя! - резко сказала она. - Неужели ты не питаешь уважения к памяти своего мужа?
Артазостра улыбнулась, глядя на эллинку: немного удивленно, с оттенком подобострастной ласковости.
- Конечно, ты царица и ты можешь запретить мне, - сказала персиянка. - Но ведь ты спросила меня, чего желаю я сама! Я всем сердцем чту память моего мужа, и хотела бы порадовать его дух... однако я не знаю, какое из эллинских имен лучше подошло бы моему сыну.
Поликсена кивнула. Поведение азиатки уже в который раз неприятно царапнуло ее, но царица промолчала.
- Ты хотела бы почтить память моего брата, но затрудняешься, - сказала она, стараясь быть великодушной. - Что ж, хорошо, я выберу за тебя! Пусть моего младшего племянника зовут Кратером - "смешивающим". Мой брат умер во имя этой цели.
Вдруг голос Поликсены сел, и она спрятала лицо в ладонях.
- Полгода не прошло, как Филомен умер, а мы уже вновь скалим зубы!..
Посмотрев на Артазостру затуманившимися от слез глазами, коринфянка вдруг испугалась, что сейчас снова услышит от нее что-нибудь уклончивое, если не притворное. Но Артазостра тоже плакала, без всякого притворства.
- Пусть будет Кратер, - смягченным слезами голосом сказала персиянка, глядя на малыша, посапывавшего на одеяле. - Как сосуд для смешения воды с вином... имя, исполненное мудрости.
Она схватила руку царицы и пылко прижала эту руку ко лбу и к губам.
- Благодарю тебя за все твое добро! Кроме тебя, у меня никого не осталось!
Подруги обнялись.
- Не плачь, - прошептала Поликсена, посмотрев азиатке в лицо. - Тебе нельзя плакать, молоко пропадет. Отдыхай.
Поднимаясь, она запечатлела царственный поцелуй на лбу Артазостры, а та улыбнулась и еще раз поцеловала руку своей покровительницы. В этом не было фальши, только ласка и покорность. Но все же...
"Все же я помню, кто ты", - думала Поликсена, уходя.
Дарион и Артаферн уже почти ничем не напоминали своего отца - это были красивые и смышленые маленькие персы. Можно было стать азиатским греком, как Филомен и сама Поликсена теперь, - но быть наполовину азиатом оказалось невозможно. Персия пожирала всех, кто отдавался ее власти.
В коридоре Поликсена столкнулась с Анаксархом. Верный начальник охраны был там один.
Увидев лицо царицы, рыжий иониец спросил в тревоге:
- Как там персиянка с ребенком?
Поликсена вздохнула.
- Отдыхают.
Посмотрев в глаза воину, она неожиданно для себя обняла его. Анаксарх прижал госпожу к своему крепко пахнущему кожаному доспеху и похлопал по спине.
- Твои персы там прохлаждаются, пока мальчишки малы и ты им нужна, - проворчал старый наемник, - а как подрастут, плохо тебе придется!
Поликсена печально улыбнулась.
- Знаю, мой друг. И Артазостра знает, что это неизбежно... она понимает, чего я хочу для Ионии и для моего сына.
Эллинка вздохнула.
- Надеюсь только, что она не нападет со спины. Ведь она и вправду меня любит.
Ответное молчание Анаксарха было красноречивее любых остережений.
Немного постояв рядом с ионийцем, Поликсена сказала:
- Я не хотела сегодня упражняться, устала... но сейчас раздумала. Ты готов?
Анаксарх улыбнулся.
- Ты могла бы и не спрашивать.
Царица рассмеялась.
- Ну тогда я сейчас оденусь. Жди меня на площадке.
Она быстро ушла.
Анаксарх некоторое время оставался на месте, глядя госпоже вслед. Недавно Поликсена после деревянного попробовала настоящий меч - прямой греческий, и надела настоящие доспехи. Анаксарх, конечно, всячески хвалил царицу и поощрял, и поддавался ей так, чтобы не обидеть... хотя она была умная женщина и понимала, что преподать ей воин сможет немного. В настоящем бою Поликсена уже могла бы, пожалуй, выжить - если стать в фалангу, в задние ряды. И если бой продлится недолго и состоится здесь, в стенах города. Но о том, чтобы отправиться в поход или стяжать боевую славу, разумеется, женщине нечего и думать.
Впрочем, и Анаксарх, и Поликсена понимали: главное, что охранитель сможет преподать ей, - не воинское мастерство, а сила духа и твердость, способность не растеряться перед врагом. Так же учили и спартанок!
Когда Анаксарх пришел на утоптанную площадку, которую царица облюбовала для упражнений, госпожа уже ждала его там. Она научилась сама облачаться в доспех.
Анаксарх приостановился при виде нее. Поликсена недавно приказала выковать для себя полный доспех, из коринфской бронзы, привезенной афинянами. На ней был коринфский закрытый шлем - форму этого шлема позаимствовали спартанцы: нащечники и наносник почти полностью скрывали лицо. Наручи и поножи ловко обхватывали руки и ноги, а панцирь был подогнан по женской фигуре.
Сам Анаксарх никогда не надевал шлема во время уроков с госпожой, потому что шлем ограничивал обзор, а коринфский шлем - сильно ограничивал. Но иониец отлично понимал, почему Поликсене захотелось облачиться как для боя.
Она занималась четыре месяца и, будучи женщиной крепкого сложения, с детства привычной к гимнастике, уже довольно легко носила и доспех, и оружие.
Когда рыжий иониец приблизился, Поликсена наклонилась и подобрала с земли свой легкий меч и круглый дубовый щит, обтянутый кожей.
- Ну, нападай! - приказала она.
Анаксарх разглядел, что госпожа улыбается под своим шлемом.
Он обнажил меч - щита у ионийца не было; и, примерившись, ударил сверху. Поликсена приняла удар на щит и отбросила противника без большого труда. Потом атаковала сама, и ее удар был тяжелее... Анаксарху потребовалась сила, чтобы отразить его. Меч Поликсены был, конечно же, затуплен, как и учебное оружие Анаксарха; но охранитель знал, как тяжело новичку, а особенно женщине, учиться убивать. Нельзя научить только обороняться! Еще до того, как оружие понадобится в сражении, воин должен воспитать в себе убийцу! Иначе из уроков не выйдет никакого толку!
Они долго еще топтались по площадке, сжимая зубы, обливаясь потом; оружие лязгало, у учителя и ученицы вырывались вскрики. Все исчезло для каждого из двоих, кроме противника. И наконец Поликсена достала Анаксарха, рубанув по плечу.
Воин почти не почувствовал удара, но сразу же ощутил слабость противницы; Анаксарх выбил меч из женской руки. Утомленная Поликсена почти что сама выпустила оружие, желая прекратить урок... но причиной слабости было и другое.
То самое.
Царица стащила шлем, пот катился градом; черные волосы налипли на лицо.
- Сильно тебе попало? - спросила Поликсена.
- Синяк будет. Ничего, это хорошо, - ответил Анаксарх, улыбаясь.
Поликсена кивнула, улыбаясь в ответ.
- Я хорошая ученица?
Анаксарх кивнул. Потом утер пот со лба и сказал:
- Присядь, госпожа, я кое-что тебе скажу.
Поликсена послушно села на каменную скамью, стоявшую под стеной. Охранитель сел рядом.
- Тебе трудно бить меня, но ты преодолеваешь себя, - это очень хорошо, - сказал он, посмотрев на царицу. - Тебе трудно, потому что я твой старый друг и защитник. Но когда перед тобой стоит враг, ты не думаешь о нем, как о человеке!
- Вот как? - воскликнула Поликсена.
- Именно так, - ответил Анаксарх сурово. - Перед тобой не равный тебе - а бедствие, которое несет смерть и муки тебе и тем, кого ты любишь! Это бедствие нужно отразить! Если ты говоришь с противником, узнаешь его, он входит тебе в душу и поднять против него меч уже труднее... но это бывает нечасто, и воинов учат так, как я тебе сказал.
Поликсена долго сидела притихшая.
- Я и не думала, - наконец сказала она. - Мне представлялось, что мужчинам легко убивать, потому что они убийцы по своей природе!
Она осеклась, глядя на Анаксарха. Однако тот не оскорбился.
- Воин не равен убийце, - серьезно заметил ее наставник. - Мужчины другие, это верно, и много среди воинов тупых и жестоких. Они как животные, и думай о них так же! Особенно варвары, - жестко прибавил Анаксарх. - Но тех, кто умен и великодушен, тоже немало... и их учат сражаться так, как тебя.
Поликсена порывисто обняла его и поцеловала.
- Кто умен и великодушен - так это ты!
Анаксарх улыбнулся с отеческой гордостью. А потом опять помрачнел.
Он поднял голову и осмотрелся, точно опасался, что кто-нибудь наблюдает за ними сверху, из окон дворца; потом опустил глаза. Руки ионийца сомкнулись на рукояти меча, который он поставил между колен.
- Берегись персиянки, царица, - сказал он, помолчав некоторое время. - Ты говорила, что персам их учение не велит лгать... но твое дело совсем другое. То, что азиаты делают эллинам, они не считают за ложь.
- Неужели? - тихо произнесла Поликсена.
- Они никогда не будут как мы, - сказал старый иониец. - Пусть эта женщина любит тебя... но когда придет время, ты увидишь, что она такое!
Поликсена отвернулась. И в уме ее вдруг прозвучало предостережение Нитетис, потерявшей сына, - никогда, ни за что не верить персам...
- Я запомню твои слова, - сказала царица наконец. - Но Артазостре я буду верить, пока она мне верна.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 27 июл 2015, 21:48

Глава 99

Менекрат скоро понял, что его искусство более никому не нужно, - ценность его упала до стоимости любого раба-эллина, не обученного никакому ремеслу. У персов скульптура почти не ценилась... это был все еще неразвитый, варварский народ, не знающий радостей духа и не находящий никакого удовлетворения в воздержании. Напротив, персидская знать предавалась всевозможным чувственным удовольствиям, а те, кто обслуживал их, всячески разжигали в господах чувственный аппетит. Поэтому и вывелась у азиатов такая противоестественная порода людей, как евнухи.
Вначале Менекрат даже не осознал всей степени своего унижения, своего положения раба, который отныне стоит дешевле скотины. А через несколько дней, когда художник немного освоился, его наполнило удивление и пренебрежение к своим похитителям.
Столько труда положено, сколько пролито крови - и лишь затем, чтобы отнять эллинского мастера у Атоссы!
Как часто, в самом деле, люди делают зло другим и себе во имя самых ничтожных целей, а то и вовсе беспричинно!
В Элладе рабы служили для выполнения работ, которые отвлекали благородных людей от дел более значительных; в Азии же пленники и местные невольники все чаще становились предметами роскоши и широкого торга, только чтобы потешить тщеславие и возбудить пресыщенные чувства. Евнух же, неспособный ни к какому делу, достойному мужчины, получал удовлетворение, истязая талантливых эллинских пленников!..
Менекрата, однако, никто не мучил, ни к чему не принуждал: милетца, казалось, никто более не замечал здесь. Евнух, грозный господин этого имения, не появлялся с самого первого дня.
У Менекрата было достаточно времени, чтобы обдумать все это. Его поселили в самом господском доме, в отдельной комнатке, даже с некоторыми удобствами. Евнух сказал, что художнику будет позволено видеться с другими греческими рабами: но сказано это было, видимо, только чтобы поглумиться. Или же хозяин изменил свое первоначальное решение. Менекрат скоро обнаружил, что как ворота и двери дома охраняются, так и лачугу, где живут изувеченные ремесленники, тоже тщательно стерегут.
Впрочем, это скорее обрадовало ионийца, чем наоборот. Видеть сейчас товарищей по несчастью было бы выше его сил.
Ему не дали никакой работы ни в первый, ни во второй день. Зато к Менекрату приставили ту самую служанку, которая в первое утро напоила его козьим молоком. Она оказалась вовсе не злой женщиной: если забыть о том, что персиянка принадлежала к племени его врагов и служила этим врагам.
Вечером первого дня служанка снова принесла художнику еду: деревянную миску с вареными яблоками, приправленными медом и шафраном, ячменный хлеб и подкисленную воду. Когда Менекрат с жадностью съел и выпил все, персиянка показала ему, куда ходить по нужде. Эллина обрадовала возможность выходить на задний двор: хотя этот двор так же бдительно стерегли.
Потом Менекрат на смеси персидского и греческого языка, помогая себе жестами, спросил служанку, нельзя ли помыться. Он не особенно рассчитывал, что ему будет это позволено.
Однако азиатка, поняв его желание, с готовностью кивнула; а потом подергала художника за хитон и выразительно зажала пальцами нос. Конечно: рабы, которых допустили в господский дом, не должны осквернять его дурным запахом...
Персиянка принесла пленнику чистую одежду - с застенчивостью, свойственной ее народу, подала Менекрату простую полотняную рубаху и штаны с завязками. Потом принесла большой кувшин с водой и умывальный таз. Объяснила, что эти вещи Менекрат может оставить себе.
Служанка принесла также какую-то странную белую мазь в плошке: присмотревшись и принюхавшись, художник понял, что это белая глина, разведенная с золой. Персиянка улыбнулась и показала жестами, будто натирает ею себе щеки. Менекрат и сам понял, что это превосходное средство для умывания, и очень обрадовался.
Как быстро, однако, человек может ко всему приспособиться!
Когда он снял хитон, застенчивая персиянка, однако, не ушла: Менекрат заметил, что она одобрительно косится на его тело. А потом эллин услышал ее тихое сочувственное восклицание.
Клеймо, ну конечно!
Оно долго и сильно болело... Менекрату удалось почти позабыть об этой отметине к вечеру, но теперь его спина снова разгорелась, а к глазам подступили слезы. Эллин стиснул зубы, стараясь не выдать женщине своего страдания.
Но тут служанка сказала:
- Подожди.
Менекрат понял это персидское слово; персиянка быстро покинула комнату. А спустя небольшое время вернулась, держа в руках тряпицу и чашку с каким-то снадобьем, источавшим тонкий и острый, щекочущий запах.
Женщина обмакнула тряпицу в чашку, и эллин вскрикнул и вздрогнул, когда персиянка прошлась мокрой тканью по его ожогу. Она смачивала позорную отметину целебным соком алоэ.
Менекрат вдруг подумал, что ему очень хочется узнать, какой же знак теперь горит у него между лопаток... но он сдержался и ни о чем не спросил.
Потом персиянка вышла, и Менекрат наконец смог вымыться и одеться в чистое. После этого жизнь показалась пленнику сносной... и вместе с благодарностью к неведомой служанке он вновь ощутил надежду.
Он должен с помощью этой женщины, если она и вправду добра и отзывчива, овладеть персидским языком и узнать о месте своего заключения как можно больше! А затем...
Тут же Менекрат подумал, что персиянку могли приставить к нему не только для ухода, но и затем, чтобы она доглядывала за ним. Эллин вполне мог быть намного более ценным пленником, чем его заставляли думать. Почему бы и нет?..
Но сейчас узнать это было невозможно.
На другой день, когда персиянка вновь принесла ему еду и воду для умывания, Менекрат задержал ее, коснувшись ее руки. Женщина остановилась: и, как показалось скульптору, весьма охотно. На ее круглощеком деревенском лице выразилось большое любопытство и участие.
Первым делом Менекрат указал пальцем себе в грудь и назвал свое имя. Потом показал на персиянку.
Она сразу же поняла, улыбнулась и назвалась:
- Шаран.
Потом опустила глаза, как видно, смущаясь.
Менекрат мысленно поздравил себя с первой удачей. А потом, решившись, вытянул руку в сторону двери, которая вела в дом.
- Кто... эти пленники? - медленно спросил он, подобрав персидские слова.
И тут же эллин понял, что совершил ошибку. Черные густые брови Шаран стремительно сошлись в переносье, круглые щеки вспыхнули.
- Нельзя! Об этом нельзя говорить, - ответила она и мотнула головой в платке.
Менекрат заметил, что сегодня платок на персиянке яркий - желтый, с каймой. Хотя кто его знает, что это значит!..
Потом он подумал, что едва ли персиянка что-нибудь знает о других греческих рабах. Кто она - служанка, получающая плату, или сама рабыня?*
Менекрат не знал, как спросить это по-персидски; и решил не оскорблять персиянку такими попытками.
Шаран, однако, не уходила - продолжала стоять и смотреть на него. И тогда художник придумал, о чем попросить ее.
Он зачерпнул немного глины из своей умывальной плошки и растер ее в ладонях. А потом обратил эти ладони к Шаран: скульптор просительно посмотрел на нее.
Несколько мгновений он надеялся... он надеялся даже больше на то, что она не догадается. Что Шаран ничего не знает о том, кто он такой.
Но персиянка поняла.
Она снова улыбнулась, кивнула и быстро ушла. Вернулась служанка с большим куском влажной глины, завернутым в ткань.
Менекрат, глядя на этот материал, ощутил себя почти счастливым. Он, как мог, поблагодарил свою помощницу: и Шаран даже поклонилась в ответ.
Эллин, глядя на принесенную глину, ощутил почти забытое покалывание в пальцах - вдохновение, которое поднимало его выше всего и вся. Он почти забыл в эти мгновения, что он персидский раб, которого может ожидать ужасная участь.
Менекрат оторвал кусок глины и принялся мять его, чувствуя, как кровь разогревает руки. И тут он заметил, что персиянка все еще не ушла.
Да она и не думала уходить - Шаран уселась на коврике под дверью, глядя на работу эллинского художника с почти неприличной жадностью!
Менекрат чуть было не сказал этой женщине резкость; но сдержался. Он должен быть ей всемерно благодарен и ни в коем случае не испортить с ней добрые отношения!
Скоро он увлекся работой: Менекрат вначале лепил бездумно, но вдруг обнаружил, что у него опять получается женское лицо. Пока еще эллин не знал, чей облик придать этой статуэтке... он бросил взгляд через плечо, и увидел, что Шаран так и сидит на своем месте, как сидела. Она неотрывно следила за ним.
Менекрат вздохнул с досадой.
- Разве тебе не нужно работать? - спросил он, стараясь говорить по-персидски правильно и учтиво.
Шаран качнула головой.
- Нет, - сказала она. - Сейчас господина нет, мало работы! Скучно!
Менекрат невольно нахмурился. А потом улыбнулся. Все-таки человеческое общество, даже общество подозрительной варварки, очень поддерживало его.
Когда он в очередной раз прервался, Шаран вдруг встала с места и подошла к художнику, глядя через его плечо. Она воскликнула:
- Это я?
Менекрат изумился, поняв, что и в самом деле вылепил голову Шаран: только без платка, с двумя толстыми косами. Он невольно улыбнулся: с гордостью и большим удовольствием.
- Похожа?
Шаран словно бы растерялась при таком вопросе, переводя взгляд с художника на свою незаконченную статуэтку. И тут Менекрат понял.
Ну конечно, она ведь не привыкла смотреть на себя в зеркало - может статься, у нее и вовсе нет зеркала!
Он поднялся.
- Ты очень похожа, - сказал он, от души радуясь, что остался самим собой.
Шаран снова смутилась. Она была хороша: крепкая, свежая селянка, совсем не похожая ни на благородных персиянок, ни на распутниц, которых он видел в Сузах. Этой женщине могло быть около двадцати пяти лет.
Менекрат, любуясь ею, спросил себя: знала ли она мужа, есть ли у нее дети... но решил, что непременно вызнает потом.
В последующие дни Шаран продолжала навещать пленника и заботиться о нем. Они понемногу говорили, когда Менекрат не работал.
Эллин узнал, что Шаран служит великому евнуху, которого звали Бхаяшия, уже десять лет: важный царедворец перекупил ее у прежних хозяев для работы в этом поместье. Она была рабыней, как Менекрат и подумал с самого начала.
- Здесь раньше было большое хозяйство. Много людей, много работы, - сказала персиянка. - А сейчас мало, господин приказал остаться только воинам. Воины приезжают и уезжают.
Менекрат смекнул, что это значит. Очевидно, великий евнух владел не одним поместьем, - и с этой земли давно уже не получал дохода. Это заброшенное имение служило ему, чтобы прятать от царских глаз пленников и другие ценности. Может быть, Бхаяшия возвысился как раз при Камбисе?..
А потом Менекрат спросил Шаран - не знает ли она, как можно отсюда бежать.
Это был второй большой промах. Персиянка опять испугалась и рассердилась.
- Отсюда нельзя убежать! Никак нельзя! - воскликнула она.
Менекрат мысленно назвал себя глупцом. Конечно, Шаран не имела понятия, как отсюда спастись, и не думала об этом: сама она, хотя и была рабыней, была вполне довольна своей участью. И едва ли могла найти в другом месте что-нибудь лучшее. Кроме того, женщины всегда рискуют собой гораздо меньше!
Ну а уж если Шаран приказано следить за эллином, что весьма вероятно...
Менекрат приказал себе не думать о такой возможности.
Но, кроме этого, он внезапно понял, что персиянке жаль отпускать его. Менекрат знал, что он хорош собой, хотя и мало задумывался о своей наружности; и он был, по-видимому, первым мужчиной, который уделил этой служанке столько внимания.
Менекрат пожалел про себя женщину, которая так хорошо ухаживала за ним и была так одинока. Но после этого разговора решимость его бежать только окрепла.
Он непременно вернется на родину: и все ионийцы узнают, что он испытал и повидал, живя в плену у персов!

* Женщины в Древней Персии могли быть наемными работниками, получающими плату, так же, как и мужчины. Вообще, персиянки, сравнительно с положением женщин во многих современных им культурах, были достаточно экономически независимы.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 30 июл 2015, 21:40

Глава 100

Бхаяшия вернулся на шестой день. К этому времени Менекрат успел вылепить несколько женских статуэток - две, изображающие Шаран, и одну, которой эллин попытался придать облик Атоссы. Шаран, увидев, что Менекрат лепит другую женщину, взревновала, хотя и едва ли могла узнать жену Дария: Менекрат понял это по блеску глаз персиянки. Шаран молчала, но он чувствовал, что происходит в ее душе.
Великий евнух нагрянул без предупреждения, и рабы не слышали его. Бхаяшия стремительно вошел в каморку пленника, чуть не разметав его хрупкие работы полами своего одеяния, отягощенного бесценными индийскими изумрудами. Бритая голова перса сегодня была обнажена, а глаза сильно накрашены.
Менекрат успел узнать, что такую подводку персы получают из каких-то насекомых, которых вываривают или толкут в ступке.
Эллин едва успел встать при виде хозяина; а Шаран жалобно пискнула и повалилась Бхаяшии в ноги. Впрочем, перс-кастрат не казался разгневанным – а только наводил страх, для порядка.
Шаран встала и отошла в угол – рабыня остановилась, сложив руки на животе и потупив глаза. Менекрат остался на месте.
Ему тоже не следовало поднимать взора на господина, но иониец все равно вскидывал свои серые глаза – и не мог скрыть гневного и вызывающего блеска.
Бхаяшию, однако, ничуть не раздражило это выражение непокорства. Он обозрел маленькую мастерскую, и губы перса медленно растянулись в улыбке.
Великий евнух кивнул Шаран, которая тут же приблизилась и поклонилась; господин что-то быстро ей сказал. Персиянка, выслушав Бхаяшию с полным и самым почтительным вниманием, повернулась к Менекрату.
- Выйди! – велела Шаран.
Видя, что Менекрат не трогается с места, глядя на нее и ее господина, Шаран повелительно махнула рукой.
Менекрат опустил голову и плечи и вышел, не кланяясь и не оглядываясь.
Греческий раб почти сразу услышал за тонкой глинобитной стеной приглушенный голос Шаран; он напряг было слух, но подслушивать показалось противно и бессмысленно. Менекрат отошел подальше по пустому коридору, а потом, миновав неподвижного стражника, вышел на задний двор.
Там эллин остановился, прикрыв глаза и вдыхая воздух, в котором аромат лаванды и миндаля, цветущего на склоне, смешался с запахом отхожего места. Выгребная яма была уже почти полна. Здесь бывало немало людей, и работа для слуг не переводилась! Шаран, конечно, переиначила правду, если не солгала Менекрату!
Несомненно, сейчас персиянка докладывала своему господину о поведении пленника в эти дни – может быть, хвалилась, что заставила скульптора работать, умаслив заботой и лаской, как не получалось из-под палки. Может быть, Бхаяшия давал ей новые коварные распоряжения насчет Менекрата…
Менекрат мотнул пепельной головой, которую персиянка совсем недавно причесывала. Нельзя так жить, не веря никому: даже в рабстве! Конечно, Шаран многое от него скрывает: но ведь и самому Менекрату приходится ловчить, изыскивая пути к свободе!
Художник пригладил отросшую за последние дни бороду, которую персиянка подрезала особым ножиком.
Потом послышались мягкие женские шаги. Шаран носила настоящие козловые башмачки: у нее были хорошие, добротные вещи. Менекрат повернулся к своей стражнице.
Шаран посмотрела на эллина и немного покраснела. Она волновалась.
- Господин зовет тебя. Иди, - сказала персиянка.
Менекрат глубоко вздохнул. Он зачем-то пригладил волосы, одернул рубашку, которая почти достигала колен; и вернулся в дом.
Снова войдя в свою мастерскую, он некоторое время стоял, глядя на ветхий коврик у входа, - а потом поклонился, не поднимая глаз, и приблизился к персу. От евнуха густо пахло амброй и конским потом. Тошнота подступила к горлу Менекрата.
- Ты умеешь расписывать алебастр? – спросил Бхаяшия; и эллин вздрогнул. Он и забыл, что этот человек хорошо владеет греческим языком.
- Да, - сказал Менекрат.
Он не прибавил слова "господин", и Бхаяшия пропустил это мимо ушей. Да, царедворец, обладающий такой властью, пусть и бессмысленно злобный, должен был уметь обращаться с людьми.
- Хорошо, - сказал перс своим высоковатым невыразительным голосом. – Я привез образ богини Иштар.
Тут скульптор услышал мягкий стук: развернулся зеленый шелковый лоскут, и на табурет перед ним упала раскрашенная глиняная статуэтка. Эллин увидел рогатую корону, скрещенные на груди руки.
"Рогатая корона… Исида… Нейт", - пронеслось в голове у ионийца.
Бхаяшия знал о статуэтке Нейт, которую он сделал для царицы Египта. От персидских шпионов нельзя укрыться нигде, подумал эллин.
- Ты повторишь этот образ семикратно, - продолжил евнух. – Распишешь алебастровые статуэтки золотом и красками. Тебе доставят все нужное.
Менекрат провел языком по нижней губе. Сердце больно стучало в ребра.
- Как скоро я должен сделать эту работу? – спросил он.
- У тебя есть месяц. Одна луна, - перс усмехнулся. – Если справишься, я вознагражу тебя.
Менекрат поклонился, не решаясь ничего больше спрашивать. И тогда евнух покинул комнату.
Скульптор прикрыл глаза. Запах хозяина все еще стоял в комнате – этот неистребимый запах богатого и бесстыдного кочевника, пропитывающий ковры, войлоки, волосы.
Эллин сел, привалившись спиной к холодной стене. Он бездумно взял в руку топорно, грубо сработанную глиняную фигурку Иштар. Менекрат поглядел на нее, потом отложил и уткнулся лбом в колени.
О какой награде говорил этот перс? Разве может что-нибудь скрасить ему жизнь в рабстве? Вкусная пища? Кричащая цветами, как у всех дикарей, одежда? Золото?.. Или ему снова лгут, но какой в этом смысл?..
Тут он заметил, что не один. В дверях стояла Шаран.
Когда Менекрат пошевелился, персиянка подошла к нему и присела на корточки напротив пленника. Она взяла его лицо в ладони, заставив посмотреть себе в глаза.
- Что он сказал тебе? - спросила Шаран.
Менекрат вяло усмехнулся.
- Твой господин обещал мне награду, если я закончу работу в срок, - сказал скульптор. - Но что он может дать мне?
Шаран погладила его по волосам.
- Награда может быть не только в том, чтобы дать, - сказала азиатка, - но и в том, чтобы не отнять! Может быть, если ты угодишь господину, он не разлучит тебя со мной!
Менекрат приподнялся, впившись в нее взглядом.
- Что ты говоришь?..
Эллин попытался представить, что эту женщину, ставшую ему единственным другом здесь, отнимут, увезут. Еще неделю назад он не ведал о ее существовании. Но при мысли, что он может остаться в этом месте без Шаран, художнику вдруг стало так тоскливо, что захотелось умереть.
- Чтоб твой Бхаяшия сгорел в вашем аду, - прошептал Менекрат.
- Может быть, Бхаяшия и заслужил это, - серьезно сказала персиянка. - Но награда может означать и другое.
Шаран обняла пленника за шею и прошептала на ухо:
- Бхаяшия сказал, если ты хорошо прослужишь ему год... он даст тебе свободу... и мне вместе с тобой!
Менекрат некоторое время смотрел в расширившиеся черные глаза азиатки под почти сросшимися черными бровями. А потом разомкнул губы и спросил:
- А если я откажусь ему служить?
Лицо Шаран побелело как алебастр. Сейчас она нисколько не притворялась.
- Великий евнух бывает очень щедр. Это правда, - сказала персиянка. - Но он бывает и безжалостен. А я рабыня, меня никто не защитит!
Менекрат сжал кулаки, не зная, кому слать проклятия. Как быстро это существо, лишенное пола, нащупало его слабости!.. Бхаяшия отлично сознавал - даже если Менекрат считает Шаран его орудием, он не позволит этой рабыне пострадать по своей вине...
Менекрат отвернулся. На глаза ему снова попалась статуэтка Иштар.
- А почему Бхаяшия поручил мне изображать Иштар? - спросил иониец. - Разве вы поклоняетесь не Ахура-Мазде?
- Ахура-Мазда не запрещает служить и жертвовать другим богам, - ответила Шаран.
Может быть, Бхаяшия решил опереться на жрецов этой все еще могучей богини, чтобы по каким-то причинам противостоять единому богу, провозвестниками которого служат Дарий и его главная царица?..
Менекрат переплел пальцы на животе, неподвижно глядя на стену напротив. Спустя несколько мгновений он произнес:
- Я согласен.

Через две недели, когда уже четыре статуэтки из семи были готовы, однажды ночью Менекрат лежал без сна. Скульптор не то думал, не то грезил.
Перед ним вставало грубовато-равнодушное лицо глиняной Иштар, каждая черточка которого за эти дни врезалась ему в память; его сменило лицо золотой Нейт, более утонченное, но такое же отрешенное... а потом лик владычицы Саиса вдруг ожил и исказился. Перед Менекратом была Поликсена в бронзовом боевом панцире, раскрасневшаяся от ярости. Царица Ионии бросала ему в лицо гневные упреки, которых скульптор не слышал.
Менекрат приподнялся, чтобы расслышать обвинения царицы и ответить на них; но тут у порога раздался шорох.
- Шаран! - тихо воскликнул художник.
- Тише!.. - отозвалась персиянка умоляющим шепотом.
Она подошла к нему; но, не дойдя нескольких шагов, опустилась на колени и проползла эти оставшиеся шаги на коленях. Менекрат уже сидел, глядя на служанку.
От запаха этой азиатки и ее теплой близости его неожиданно охватило возбуждение и вместе с тем расслабляющее томление, с которыми становилось все труднее совладать.
- Зачем ты здесь? - шепотом спросил эллин.
Шаран стояла напротив него на коленях и страстно смотрела в глаза.
- Разве ты не знаешь? - откликнулась она.
Шаран взяла его за голову обеими руками; ощущение ее прохладных пальцев на висках, в волосах было блаженством. Она могла бы взять его голову и унести, почудилось пленнику. А потом персиянка поцеловала его.
Менекрат ответил на этот поцелуй; и вдруг ощутил, что, не достигнув обладания, уже достиг полного единения со своей стражницей. Собственные чувства испугали его.
- Я знал, что ты придешь, - хрипло сказал Менекрат.
- Ты знал!..
Он ощутил ее радость и страх. Шаран прильнула к нему всем своим плотным горячим телом.
- Я знаю, ты всех нас считаешь лжецами, - прошептала азиатка. - Но послушай меня сейчас, я не лгу: у меня еще не было никого, никогда...
- Я верю, - прошептал художник.
Он больше не мог сражаться с собой.
Обхватив свою подругу за плечи, Менекрат мягко уложил ее под себя. Он стал водить губами по ее телу, утыкаясь лицом в шею, в ложбинку между грудей, в сгиб локтя. Шаран лежала неподвижно и казалась бесчувственной под его ласками; но неожиданно выгнулась и издала протяжный стон, словно исторгшийся из глубин ее существа. Эллин поднял платье женщины, под которым ничего не было, и припал губами к вздрагивающему смуглому животу; он заскользил ниже, погружаясь в горячее безумие.
Когда он наконец слился с нею, то услышал, как она всхлипывает под ним от боли и счастья; Менекрат оглаживал ее ноги, согнутые в коленях, целовал запрокинутое лицо. А Шаран вдруг крепко обвила его руками и дохнула:
- Навсегда.

Потом они долго лежали молча, обнявшись. После пережитой необычайной близости любовники ощутили какое-то странное новое отчуждение.
Шаран устроила у эллина на груди тяжелую голову.
- Я рада, что это был ты, - тихо сказала она.
Менекрат поцеловал ее в темя. Взял персиянку за руку, пройдясь чутким пальцем по мозолям на ладони, недавнему ожогу. На нее позавчера брызнуло кипящим маслом, когда она жарила ему мясо. Вновь жалость и нежность сжали сердце эллина.
А потом вернулся холод. Да, персы знали, что делают, и умели обращаться с пленниками!
Еще раз поцеловав свою возлюбленную, Менекрат мягко вынудил ее сесть и выпрямился сам.
Шаран молча смотрела на него: ее глаза медленно наполнились слезами обиды. Менекрат улыбнулся.
- Лучше тебе сейчас вернуться к себе, - сказал скульптор. - Если увидят, что мы спим вдвоем... может быть плохо!
Шаран несколько мгновений не отвечала, будто не слышала; потом кивнула.
- Правда, мне лучше уйти.
Она поморщилась, поднимаясь на ноги; провела руками по юбке, на которой осталось кровавое пятно.
Эллин проводил ее до двери, обнимая за талию. На пороге еще раз поцеловал.
- Завтра увидимся, - шепотом напомнил он.
Шаран слабо улыбнулась; потом потупилась и скользнула прочь.
Менекрат вернулся на свою постель и сел. Он долго сидел и напряженно думал.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 06 авг 2015, 22:23

Глава 101

Поликсена редко получала письма из Та-Кемет, но знала, почему по-прежнему получает оттуда помощь, - Нитетис, давно отстраненная от власти, заботилась о подруге юности. Нитетис узнала о воцарении эллинки в Ионии так скоро, как было возможно.
Конечно, супруга царского казначея узнала бы об этом так или иначе; но Поликсена пожелала уведомить дочь Априя первой. Пусть надежда когда-нибудь свидеться становилась все меньше, эллинка хотела сохранить доверие и любовь старой подруги.
Нитетис присылала в Милет египетских врачей, "космет" - особых слуг, обученных тщательному уходу за телом господ, льняные ткани всех степеней прозрачности и писчий папирус. А также непревзойденных бальзамировщиков. Египтяне, переселившиеся в Ионию, не могли обойтись без таких услуг, и многие египетские греки переняли погребальные обычаи Черной Земли: как уже давно переняли их эфиопы и некоторые другие народы Африки, жившие под владычеством фараонов.
Поликсена знала, что Уджагорресент, хотя давно стал супругом и повелителем жизни своей воспитанницы, - ведающим пути ее сердца, как говорили в Та-Кемет, - по-прежнему благоговеет перед ее божественностью. Божественность Нитетис тоже была делом рук царского казначея... но лишь отчасти.
В своих кратких посланиях Нитетис рассказывала наперснице о своей жизни, о том, как растет ее дочь. В Та-Кемет по-прежнему ничего не менялось. Египтяне и персы научились сосуществовать, не нарушая очерченных ими для себя границ: в этом была большая заслуга Дария. Царь царей, - "перс, который из Персии подчинил Египет", как говорил он сам, - заслужил едва ли не любовь к себе со стороны египтян своим невмешательством в их жизнь. И покровительство Дария, как тень великой пирамиды, охраняло обычаи этой страны.
И вот, спустя почти два года после того, как Менекрат отправился в Та-Кемет, делать статуи для заупокойного храма Нитетис, великая царица написала Поликсене, что желала бы посетить Ионию. Причин дочь Априя в письме не объяснила: но эллинка сама могла нагромоздить целую гору предположений, что толкнуло ее царственную подругу на это.
Нитетис чего-то боялась, для себя или дочери? Просто истосковалась по Поликсене - или думала о политике?
Может быть, Нитетис опять почувствовала происки Атоссы? Так действовали не только персы, но и египтяне, когда властвовали многими странами. Атоссе могло не понравиться, что Иония и Египет опять питают друг друга и могут вновь выйти из повиновения Азии. Разумеется, жена Дария знала, что Поликсена возвысилась с помощью Нитетис, и долгие годы была с нею очень близка!
Персы посадили эллинку на трон Ионии: и Атосса не могла позволить эллинке питаться из другого источника! Или женою Дария двигала застарелая женская ревность и злоба?..
Разумеется, царский казначей остался в Та-Кемет... могло ли быть, что Нитетис покидала свою страну без дозволения мужа и без дозволения персидского наместника?..
Царица Ионии тут же, не советуясь ни с кем, написала, что Нитетис может приезжать, когда ей угодно. Проводив вестников Нитетис, Поликсена осталась ждать, исполнившись сладостных и дурных предчувствий.
Ответив своей возлюбленной египтянке, она уведомила об этом Артазостру. Азиатка выразила приятное удивление: она сказала, что давно хотела познакомиться с этой властительницей. Разумеется, это было так; хотя персидская княжна, несомненно, испытала ревность. Но ревность для азиатов как острая приправа к привычным, хотя и любимым блюдам, без которой они портятся.
Нитетис прибыла во главе маленькой флотилии из четырех кораблей, команды которых составляли только египтяне. Персы научили людей Та-Кемет своей морской науке, и люди Нитетис обучались этому по прямому приказу Дария.
Когда спустили мостки, воины великой царицы выстроились на берегу коридором, ради подобающей случаю торжественности.
Царица явилась перед ионийцами в таком же виде, в каком они привыкли лицезреть свою собственную правительницу, - в бронзовом панцире, покрытом позолотой. Голову египтянки покрывал синий сложный парик, а надо лбом вздымалась кобра с черными агатовыми глазами. Следом одна из сестер-прислужниц, Астноферт, вывела маленькую царевну Ити-Тауи, голова которой была по-прежнему обрита: кроме детского локона, перевязанного синей лентой.
Ионийцы были изумлены видом египетской гостьи, но гул голосов прозвучал скорее разочарованно. Слухи о красоте Нитетис преувеличивали - она больше не походила на живую богиню. Правда, ее шея, стан и руки оставались безукоризненно стройными, походка величественной, а тонкие морщинки на лбу и в уголках рта были различимы только с близкого расстояния. Но старение - это не только морщины, искрошившиеся зубы и седина; это, прежде всего, угасание свечения жизни. Конец той поры, когда все чувства свежи, как только что сорванные фрукты, и когда хочется изведать даже боль!
Для царицы на берегу были готовы ее собственные носилки. Поликсена отправилась ей навстречу также в носилках, и подруги встретились на полпути к дворцу. Внушительная свита обеих правительниц заметила друг друга издали и остановилась.
"Точно два войска перед сражением", - подумала Нитетис, выйдя наружу.
Поликсена явилась из своих носилок, одетая в пурпурный пеплос поверх серебристого ионического хитона с застежками из красных пиропов, скреплявшими одежду на плечах, локтях и запястьях. Получились почти рукава. Египтянка рассмотрела это прежде, чем увидела лицо дорогой подруги.
Несколько мгновений они вглядывались друг в друга, узнавали и не узнавали. А потом Поликсена с изумленной улыбкой шагнула навстречу дочери Априя и обняла.
- Почему ты надела панцирь? - воскликнула эллинка, посмотрев ей в глаза.
- Потому же, почему и ты, филэ, - ответила Нитетис по-гречески.
Обе улыбнулись. И им вдруг показалось, точно они расстались только вчера.
- Садись в мои носилки, - предложила Поликсена.
Нитетис качнула головой. Она чувствовала устремленное на них обеих со всех сторон внимание: должно быть, египтянка ощущала настроения толпы лучше новоявленной царицы Ионии.
- Нет, моя дорогая. Со мной ребенок, и, кроме того, я хочу, чтобы меня видели. Люди должны знать, кого ты принимаешь у себя!
Коринфянка кивнула.
Она вернулась в свои носилки, египтянка - в свои.
В сопровождении свиты, ионийских, персидских и египетских воинов, и множества любопытных, валивших гурьбой, обе госпожи направились ко дворцу.
Поликсена увидела, что нарядные девочки, в венках из синих и белых анемонов, рассыпают из корзин лепестки под ноги их носильщикам; эллинка выпрямилась и подняла руку. Ионийцы закричали, выкрикивая славословия. А может, кто-то кричал и оскорбления. Простой люд любит устраивать себе праздники, даже если нечему особенно радоваться: просто чтобы позволить себе то, что в другое время нельзя.
Поликсена кинула взгляд назад: Нитетис горделиво плыла над толпой, точно Исида в священном ковчежце. Она, чужая в этой стране, казалась гораздо спокойней эллинки. Может быть, потому, что для царей Та-Кемет привычное лицо - это маска, вроде посмертной?..
В дворцовом саду обе женщины вышли из носилок и пошли рядом. Разговаривать было все еще нельзя; но эллинка и египтянка переглядывались и улыбались общим воспоминаниям.
- Как хорош твой сад, - произнесла Нитетис. - Я впервые ступила на чужую землю, и эта земля оказалась столь щедра и прекрасна!
Царица Ионии несколько смутилась.
- Я не слишком много времени посвящаю саду, - сказала она. - Цветами и деревьями занимается Артазостра. В ее стране это любят, даже цари Персии садовничают сами!
Нитетис кивнула, ничего не ответив. Но эллинка сразу же почувствовала, какая вражда может разгореться между двумя женщинами, которых она любила. Даже если отставить политику, каждая из ее знатнейших подруг желала безраздельно обладать ее сердцем, быть к ней ближе всех!
Они вошли во дворец и поднялись в зал с фонтаном - Нитетис сопровождали только двое египетских воинов. И в зале подруги нашли Артазостру. Персиянка расположилась на кушетке, скинув туфли и подогнув под себя ноги.
Она улыбнулась Нитетис, не вставая с места.
- Да продлятся твои дни, великая царица, - сказала Артазостра по-гречески. - Да будет твой путь усыпан розами. Я счастлива приветствовать в моем доме такую великую госпожу.
Нитетис порозовела. Она услышала в этой речи нечаянное, а, скорее всего, умышленное и тонко рассчитанное оскорбление.
Дочь Априя слегка склонила голову и ответила:
- Я уже давно не правлю Та-Кемет, я всего лишь первая из благородных женщин моей страны.
Потом Нитетис улыбнулась.
- Я рада познакомиться с тою, кого так любит моя подруга.
Поликсене неожиданно показалось, что она видит перед собой двух змей, готовых зачаровать друг друга.
Эллинка шагнула между хозяйкой и гостьей и повернулась к Артазостре, сложив руки на груди.
- Мне кажется, наша высокая гостья сейчас нуждается в отдыхе, - сказала Поликсена.
Артазостра улыбнулась и встала, скользнув ногами в туфли.
- Что ж, тогда я удалюсь.
Персиянка поклонилась обеим; потом повернулась и ушла: широким быстрым шагом, без суетливости и угодливости. Поликсена улыбнулась, глядя вслед вдове брата.
- Артазостра понимает, что нам нужно побыть наедине.
Нитетис грустно усмехнулась; потом аккуратно сняла свой урей и парик, тряхнув освобожденными волосами.
- Только с тобой я могу быть такой.
Она взглянула на эллинку.
- Я разорвала союз с Уджагорресентом.
Поликсена изумленно глядела на старую подругу: это прозвучало очень двусмысленно.
Нитетис кивнула.
- Да, да... Ты правильно поняла. Царский казначей более не мой муж, и я более не могу выносить, как он стелется перед персами!
"Уж не от него ли Нитетис бежала со своей дочерью?" - подумала царица Ионии.
Подойдя к египтянке, она утерла ладонью ее холодный влажный лоб, а потом принялась расстегивать крепления доспеха.
- Зачем ты приехала? Ты чего-то боишься? - спросила она, вытаскивая железные штыри, соединявшие грудную и спинную пластины на плечах.
Нитетис стояла неподвижно и безмолвно, пока обе половины панциря не оказались в руках эллинки. И тогда царица Та-Кемет покачала головой.
- Нет, я не боюсь.
Египтянка рассмеялась. Зубы у нее все еще были ослепительные.
- Я знаю, что если меня пожелают убить, меня убьют, и бояться нет смысла. Я приехала, чтобы повидать твою страну... и отдохнуть от моей собственной. И я очень соскучилась по тебе.
Поликсена крепко обняла подругу, усталую и пропотевшую после долгой дороги. Потом расцеловала.
- Оставайся сколько угодно!
Нитетис растроганно и понимающе улыбалась.
- Я не стану обременять тебя, филэ, и будить ревность в твоей персиянке, которая уже смотрит на меня зверем. Я поживу у тебя месяц, если ты позволишь, а потом уеду.
Поликсена покусала губы, поняв, что уехать для Нитетис совсем не обязательно значит вернуться на родину. Но все это она узнает позже.
- Иди сейчас мыться, потом мы поужинаем, - сказала эллинка. - Или ты предпочитаешь поспать?
- Я с радостью поем с тобой, моя дорогая, - ответила дочь Априя. - Только пусть сначала позаботятся о моей дочери. Она уже не нуждается в моем молоке, служанки скажут, что нужно...
Поликсена прервала ее, подняв руку.
- Я все знаю. Иди, Нитетис, ты устала.

Вечером они ужинали вдвоем - Артазостра так и не присоединилась к подругам. Поликсена посылала за ней слугу, но была уверена, что персиянка не придет.
Эллинка хотела расспросить Нитетис обо всем; но у них получилось говорить только о своих потерях. Обе плакали и пили вино, вспоминая Филомена и Аристодема, и маленького Яхмеса - единственного сына Нитетис и несчастливого завоевателя Та-Кемет. А потом, обнявшись и поцеловавшись, женщины расстались: Нитетис и вправду утомилась и хотела спать.
На другой день разговора о государственных делах тоже не получилось. Когда Нитетис и Поликсена показали друг другу своих детей и вдосталь поговорили о них, царица Ионии захотела похвастать своими племянниками, сыновьями Филомена. Для этого пришлось пойти в покои Артазостры, которая все еще оставалась у себя.
Азиатка поздоровалась с Нитетис учтиво, хотя и с холодностью; но своих мальчиков показала охотно. Нитетис все трое напомнили Филомена, и Поликсене было больно и странно услышать об этом. Ей самой дети Артазостры куда больше напоминали их мать.
Потом Поликсена вынуждена была оставить гостью, ей нужно было разобрать папирусы в кабинете.
- Я приду к тебе вечером, и мы еще наговоримся. Надеюсь, ты не успеешь соскучиться!
- Ты же знаешь, я умею себя занимать где угодно, - ответила египтянка с вежливым смехом. - А в твоем дворце так много чудес!
- Эвмей тебя проводит, куда пожелаешь. Он обучен сопровождать наших знатных гостей, - сказала Поликсена.
Эллинка ушла. И когда царица Ионии привычно села за стол в своем кабинете, даже мысли о Нитетис покинули ее.

Поликсена не знала, как долго была занята; но ее работу вдруг прервал Эвмей. Молодой раб вбежал в кабинет и остановился так резко, точно запнулся обо что-то на гладком полу.
Вид у раба был такой же, как в тот день, когда он принес Поликсене вести о гибели ее мужа и брата.
- Что случилось? - крикнула Поликсена. Она вскочила и бросилась к Эвмею. Он не в силах был даже говорить и вытянул руку в сторону двери.
- Там... там...
Царица бросилась в коридор. За дверью уже столпились люди: ее воины и слуги и египтяне Нитетис. Все были потрясены, возбужденно говорили; а при виде правительницы закричали, перебивая друг друга.
- Тише, все вы!.. - вдруг властно перебил их один египтянин. Он подступил к Поликсене, и вид у него, как у других, был горестный и гневный.
Эллинка уже начала понимать, что случилось, но отказывалась поверить.
- Царица, произошло страшное несчастье, - сказал слуга Нитетис. Это был высокий, сильный и собранный человек; несмотря на то, что у него были собственные длинные волосы, он напомнил Поликсене жреца.
"Он приезжал за Менекратом. Его имя Тураи", - вспомнила эллинка.
Она все не желала вникать в то, что он готовился сказать...
- Погуляв по дворцу, моя божественная повелительница спустилась в сад, - произнес слуга по имени Тураи. - Там она присела отдохнуть и уснула. И к ней подобралась змея.
Поликсена молчала, глядя на египтянина в беспредельном ужасе. Нет, нет, этого не может быть!..
А жрец Тураи вдруг рассмеялся сухо и горько. Он оказался самым смелым из тех людей, кто сопровождал Нитетис, - остальные не решались сообщить царице Ионии такую новость.
- В моей стране змеи почитаются священными, и мы приваживаем и приручаем их, - сказал Тураи, глядя на коринфянку в упор. - Может быть, ты разводишь их у себя в саду, госпожа? Моей царице укус змеи позволил вознестись прямо к богам.
Поликсена закрыла лицо руками и стиснула зубы, застыв в бесчувствии. Горе ослепило и оглушило ее.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 11 авг 2015, 00:18

Глава 102

Нитетис перенесли во дворец, в опочивальню, где она успела провести только одну ночь.
Ей закрыли глаза прежде, чем она остыла: кажется, это сделал Тураи... Нитетис успела проснуться и испугаться, когда змея бросилась на нее.
Поликсена молча стояла над телом подруги и глядела на след от змеиных зубов на обнаженной правой руке, чуть выше локтя: из этой ранки вытекло совсем немного крови. Эллинка мыслила сейчас очень четко... ее сердце будто заморозили. Как в тот день, когда она хоронила своих возлюбленных мужчин.
Поликсена рыдала, узнав о гибели подруги, убедившись, что надежды нет, - рыдала так, что, казалось, у нее сердце выйдет горлом. Но сейчас, в окружении своих придворных и людей Нитетис, царица Ионии держалась с полным спокойствием. И она понимала, что теперь главное, главнее всего: найти подлого убийцу... Эллинка ни на мгновение не поверила в несчастный случай.
Еще раз оглядев тело великой царицы, в белом широком платье, в лазуритовом ожерелье, Поликсена задержала взгляд на лице, которое смерть разгладила, придав ему безмятежность... а потом вдруг выпрямилась. Коринфянка обратилась к стоявшему в головах у госпожи Тураи: Поликсена заговорила по-египетски, чтобы никто из ионийцев не понял.
- А она не могла сама?..
Тураи мотнул головой, не раздумывая.
- У нас самоубийство почитается преступлением против самого себя, которое не под силу простить даже богам. Мы верим, что человек приговаривает себя к посмертной участи сам, - и тот, кто себя убивает, обрекается этим на вечные скитания между этим миром и царством Осириса!
Эллинка хотела недоверчиво усмехнуться... но Тураи смотрел на нее с полной убежденностью в том, что говорит истину. Потом Поликсена вспомнила, что и Нитетис была прежде всего жрицей.
"Но этот укус, - подумала эллинка, коснувшись точеной руки Нитетис, уже потерявшей теплоту. - Так высоко! Если моя Нитетис уснула сидя, спиной к абрикосовому дереву, как мне рассказывали те, кто ее обнаружил... змея должна была взобраться по ее ногам и платью и разбудить! Если только гадина не упала сверху! Но как бы ни обстояло дело, будь это случайность, Нитетис успела бы вскочить и лежала бы далеко от скамьи...
Царица Ионии подняла глаза на Тураи: и прочитала во мрачном взгляде жреца Хнума такую же убежденность и выражение сообщничества. Тураи тоже думал, что смерть его царицы была подстроена. И преступник даже не пытался замести следы.
Может быть, негодяй хотел очернить кого-нибудь невиновного - хотел, чтобы Поликсена подумала на кого-нибудь из приехавших с Нитетис египтян, усердных в вере?.. Священное животное... Смерть, подобающая царице...
Уджагорресент вполне мог отомстить беглой супруге таким образом. Он был, несмотря на все свое пресмыкательство перед персами, великий ревнивец и ревнитель обычаев Обеих Земель: и Уджагорресент посчитал бы изощренной, но справедливой местью такое убийство!
И вдруг Поликсена побелела как мел, вцепившись в простыни, на которых лежала ее дорогая подруга.
- Протей, - низким дрожащим голосом выговорила эллинка, обращаясь к старому дворцовому управителю, который был здесь же. - Проследи, чтобы египтяне отнесли тело великой царицы нашим бальзамировщикам, пусть не жалеют ни кедрового масла, ни тонкого полотна, ни мирры! А я сейчас...
Эллинка замолчала, прикусив свою руку почти до крови.
- Тураи, ты жрец, позаботишься о госпоже! Проследи, чтобы над ней исполнили все положенные обряды! - бросила она доверенному слуге Нитетис и стремительно вышла из спальни.
Анаксарх и его ионийцы, которые молча дожидались позади царицы, тотчас последовали за ней. Поликсена услышала, что воины догнали ее, но не обернулась, только ускорила шаг: она направлялась в покои Артазостры. Персиянка все это утро просидела у себя, со своими детьми... но это ничего не значило!..
Анаксарх по пути не задал госпоже ни единого вопроса: старый наемник знал, куда и зачем идет госпожа, и всецело ее одобрял.
Поликсена ворвалась в комнату, занавешенную темно-алым шелком, пахнущую амброй. Она провела в комнатах жены брата столько счастливых часов!
Сейчас этот ласкающий сумрак наполнял эллинку ненавистью. Ненависть поднималась в ней с каждым вдохом.
- Приведите... - наконец с усилием сказала царица, повернувшись к Анаксарху.
Тут она вздрогнула: в глубине комнаты послышался детский плач. Они разбудили ребенка, маленького Кратера!
Поликсена отвернулась, прикрыв глаза ладонью.
- Приведите ее, - приказала она севшим голосом своим ионийцам. - Выволоките в коридор, чтобы дети не видели!.. Я с ней поговорю!..
Анаксарх и трое его воинов тут же направились в спальню Артазостры, соседнюю с этой детской.
Оставшись одна, Поликсена повернула голову в ту сторону, откуда все еще доносился младенческий плач. Там сидела над колыбелькой младшего сына Филомена его несчастная нянька, сжавшись в ожидании расправы.
Царица Ионии криво усмехнулась. Впервые она не испытывала ни капли сочувствия к этому ребенку.
И тут послышался шум, но не шум борьбы: Артазостру вывели наружу, однако она не сопротивлялась эллинским воинам. Персидская княжна сама спешила на суд Поликсены. Артазостра всхлипывала, путаясь в своих одеждах, ее волосы были растерзаны. Она упала на колени перед эллинкой.
- Поликсена...
Вторая любимая подруга Поликсены вцепилась в ее хитон, рыдая и подняв к ней лицо, которое успела расцарапать в знак скорби. Выпуклые черные глаза казались слепыми от слез.
- Царица, я ни в чем не виновата!..
Эллинка оттолкнула Артазостру.
- А, так ты уже знаешь, в чем тебя могут обвинить!
Губы Поликсены задрожали, боль и ненависть не давали ей дышать.
- Тащите ее за мной! - сквозь зубы приказала она воинам. И вышла в коридор, подобная мстительной Артемиде. Анаксарх и другой воин следом вытащили жертву, держа ее под руки. Они толкнули персиянку к ногам Поликсены.
Артазостра рыдала, забыв всю свою спесь.
- Моя Поликсена, царица моего сердца, я не убивала ее!
- Неужели?..
Эллинка схватила вдову брата за длинные волосы и запрокинула ей голову, вглядываясь в залитое слезами и перепачканное краской лицо. И увидела в выпуклых черных глазах, вместе с мольбой и страхом, какое-то удовлетворение. Все азиаты любили, когда с ними так обращались, - персы любили и причинять другим, и сами испытывать от властителей муки и унижение!..
Поликсена отпустила персиянку.
- А я так верила тебе... Верила во всем, - сказала она, глядя на нее сверху вниз. Теперь на лице эллинки были только усталость и омерзение.
Артазостра осталась стоять на коленях, трепеща перед родственницей: точно кающаяся грешница или преступница, которой готовятся влить в горло расплавленный свинец.
- Разве я когда-нибудь обманывала тебя? Пусть поглотит меня Река Испытаний*, если я лгу!..
Персиянка наконец встала, с мольбой стиснув руки.
Я никогда не пятнала себя убийством, я не могла бы даже помыслить совершить такое против тебя!..
В душе Поликсены впервые шевельнулось сомнение. А что, если она дала своему гневу и предубеждению против азиатов затмить свой разум? Может ли она обвинять и судить кого-нибудь сейчас, когда ничего не сознает, кроме своей боли?..
- Если ты подозреваешь кого-нибудь из моих людей, можешь взять и казнить его, - предложила Артазостра. Видя колебания Поликсены, персиянка словно бы несколько осмелела.
Царица с отвращением посмотрела на нее.
- Это только у вас принято убивать без суда и закона, по любой прихоти владыки!
Артазостра сделала шаг к эллинке. Она не сводила с Поликсены молящего напряженного взгляда.
- Ты же знаешь, у нас водятся змеи... и слуги во дворце оставляют для них чашки с молоком, чтобы они не бросались на людей! Так делают в Египте... и ты сама приказала следовать этому обычаю!
Поликсена отвернулась.
- Да, - сказала эллинка. - Змей во дворце расплодилось слишком много.
Она помолчала, склонив голову.
- Ты останешься под стражей, пока я не решу, что с тобой делать.
Эллинка взглянула в глаза Артазостре.
- Если ты убила ее, я не посмотрю на то, что ты вдова моего брата и мать его детей! Ты умрешь!..
Она сделала знак увести персиянку.
Поликсена сдержала слово - она и в самом деле, не мешкая, выставила у дверей Артазостры стражников-эллинов. Конечно, персы могли возмутиться таким обхождением с родственницей Дария: но сейчас царицу Ионии это нисколько не беспокоило. Потом Поликсена направилась прочь. Сейчас ей нечего было больше делать... Нитетис будут готовить к погребению семьдесят дней.
Первая женщина после матери, которую она по-настоящему любила, мертва - а вторая, возможно, убийца этой первой!..
Поликсена добрела до зала с фонтаном и, опустившись на любимую кушетку Артазостры, подставившись под прохладные брызги, глухо зарыдала. Коринфянке казалось, что жизнь ее кончена.
Анаксарх и его воины, сочувственно потоптавшись в стороне и не зная, чем еще можно помочь, тихо ушли. Поликсена сидела, сотрясаясь от беззвучного плача, пока не почувствовала, как кушетку рядом примяло упругое мальчишеское тело. Рука сына неловко обхватила ее.
- Мама!
Поликсена посмотрела на него. Она, должно быть, выглядела сейчас ужасно, с покрасневшим опухшим лицом; но Никострата это не оттолкнуло.
- Не плачь, мама, - попросил сын Ликандра, прижимаясь к ней.
Ему, конечно, ничего еще не сказали - но спартанский мальчик узнал о горе матери: и прибежал утешить ее. Дочь Аристодема, маленькая золотоволосая афинянка, никогда этого не делала.
Поликсена прижала к себе Никострата, целуя его.
- Ты любишь меня, малыш?
- Люблю, - серьезно сказал восьмилетний мальчик. - Но я не малыш, я почти мужчина!
Поликсена рассмеялась сквозь слезы. "Как же жаль, что ты еще так мал... А может, это и к лучшему", - подумала царица.
Она встала.
- Не тревожься за меня, мой мальчик. Мама больше не будет плакать, - сказала эллинка, утерев глаза.
Никострат кивнул.
- Не надо, мама.
Поликсена улыбнулась. Она еще раз прижала сына к себе, проведя рукой по темным волнистым волосам, которые он уже перехватывал шнурком, подражая отцу. Поликсена знала, что маленький спартанец не раз сбегал от своих воспитателей на площадь - поговорить со статуей мраморного воина, которую полюбил, почти как любил бы живого отца и наставника...
- Иди на занятия, - велела Поликсена мальчику. Вспомнив Ликандра, она чуть было не разрыдалась при сыне снова: но нужно было держаться. Ведь она обещала этому спартанскому мальчику, что больше не заплачет!

Поликсена продержала персидскую княжну под стражей четыре дня. За это время она провела тщательное дознание, расследовав обстоятельства смерти Нитетис. Были допрошены все, кто в час смерти Нитетис мог находиться поблизости: эллины, персы и египтяне. Однако все в один голос утверждали, что не видели, как на царицу напал аспид.
Эвмей, любимый слуга Филомена, который сопровождал Нитетис с утра и поднял тревогу, был допрошен под пыткой. Юноша клялся, что Нитетис сама велела ему оставить ее одну, выйдя в сад... но Поликсена вовсе не исключала, что этот молодой эллин мог быть подкуплен или запуган Артазострой.
До сих пор царица ни к кому еще не применяла пыток - ей глубоко претило это; хотя ее военачальники на местах, в других городах Ионии, порою поддерживали порядок таким образом. Но сейчас Поликсена переступила через себя. Только убедившись, что исполосованный кнутом, едва живой Эвмей продолжает все отрицать, глядя ей в глаза, она велела оставить его в покое. Когда царица вышла из комнаты, где допрашивали раба, юноша тотчас потерял сознание.
Поликсена решила, что больше не станет держать Эвмея при себе - отошлет подальше, на конюшню или на общую кухню. Едва ли он теперь попытается отравить ее...
Она медленно вышла из дворца и направилась на площадку, где упражнялась с Анаксархом. Теперь это станет ее любимым местом, после зала с фонтаном...
Анаксарх нагнал госпожу у дверей. Воин чувствовал, где искать ее, даже когда госпожа не нуждалась в нем.
Поликсена безжизненно посмотрела на своего охранителя, потом сказала:
- Ну что ж, пойдем подеремся. Сейчас я ничего больше не хочу.
Эллинка уже шесть дней не упражнялась... с самого приезда Нитетис. Сейчас она чувствовала себя так, точно никогда в жизни не сможет поднять даже хлебный нож, не то что меч. Но, несмотря на это, эллинка пошла в оружейную и оделась в доспех, яростно затягивая ремни и закрепляя штыри.
Когда же Поликсена вышла на площадку, при виде вооруженного противника вдруг почувствовала, сколько в ней ярости. И она набросилась на рыжего ионийца, атакуя так стремительно, что Анаксарх едва успевал уворачиваться. Поликсена остановилась только тогда, когда уперла острие меча ему под подбородок.
Глядя в глаза своей ученице, Анаксарх впервые осознал, что сейчас она действительно способна прикончить своего противника: прикончить любого врага. Время бесплодных терзаний прошло!
- Ты победила... Опусти оружие, царица, - попросил он.
Поликсена медленно отвела меч.
Она направилась к каменной скамье под стеной, на ходу стаскивая шлем. Села, опустив голову.
Анаксарх примостился рядом. Он чувствовал, что сейчас творится в этой голове.
- Царица, госпожа... Ты знаешь, кто убил ее величество Нитетис. Убей ее, пока она не напала на тебя первой! - мягко, но настойчиво сказал он.
Поликсена долго молчала.
- Убить, - наконец произнесла коринфянка с холодной усмешкой. - Это легко, старый солдат!
Она повернулась к нему.
- Я теперь не верю, что это сделала Артазостра. Она не могла! Я была ослеплена гневом, как Геракл... и слава богам, что остановили мою руку.
Поликсена тяжело вздохнула.
- У меня никого не осталось, кроме этой женщины. И у этой несчастной тоже никого нет, кроме меня.

Через два дня к Поликсене пришел Тураи. Бывший жрец дожидался в Милете окончания срока траура вместе с другими египтянами, чтобы потом сопроводить тело царицы назад, в Черную Землю. Но Тураи сказал эллинке неожиданные слова.
- Госпожа, если ты позволишь, я хотел бы остаться при тебе и служить тебе советом и делом. Я знаю, как тебя любила великая царица. И даже если ты откажешь мне, я все равно не вернусь в Та-Кемет, под руку царского казначея!
Поликсена была изумлена, но ей по сердцу пришлись слова Тураи. Особенно выказанное им отвращение к Уджагорресенту.
- Хорошо, я принимаю тебя на службу. И я рада такому слуге, - сказала царица Ионии, немного поразмыслив. Она вдруг почувствовала, глядя в умное решительное лицо Тураи, что этот человек еще немало пригодится ей.

* В зороастризме река расплавленного металла, в которую должны были погрузиться люди после воскресения из мертвых. Праведникам она должна была показаться парным молоком; грешники же должны были испытать все возможные страдания в той же мере, в какой сами причиняли зло другим, и только после этого могли быть очищены.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 17 авг 2015, 23:36

Глава 103

Семьдесят дней траура окончились. Жрецы мертвых, которые нашлись в Ионии в достаточном количестве, провели обряд отверзания уст*, потом высушенное тело Нитетис было помещено в два саркофага: деревянный, повторяющий очертания ее тела, и тяжелый гранитный - верхний. Саркофаги были изготовлены каменщиком и плотником из мемфисского некрополя, которых пришлось приглашать из Египта. Следовало также изготовить и канопы - сосуды, в которые должны были быть помещены набальзамированные внутренности умершей, центры ее жизненной силы, как верили египтяне. Но, как ни странно, не Поликсена, а именно Тураи первым восстал против следования древнему обычаю.
- Тело нашей царицы предстоит везти назад, в сырости, в тесноте, оскорбительным образом, - сказал он. - Никто не может поручиться, что священные сосуды не потеряются и не будут раздавлены! Чем меньше будет погребальных принадлежностей, тем скорее тело довезут в сохранности!
Поликсена, которой египтянин высказал все это, грустно и понимающе улыбнулась. Конец пришел египетской обрядности - той самой, которая была первостепенна для предков Тураи и Нитетис. Утеряны были священные смыслы таинств, и богам Та-Кемет осталось только склонить свои звериные головы перед неостановимым бегом времени.
"Хотела бы я знать, что теперь для Тураи значит Осирис, владыка мира мертвых, каким он видит этого бога, - подумала эллинка. - И как можно верить в богов и священные законы выборочно и выборочно же соблюдать обряды! Почему одни поверья отмирают, а другие остаются жить, как вечнозеленая хвоя? Чью волю усмотреть в этом?.."
Поликсена отправилась в Обитель мертвых, которую учредили в Милете по ее приказу: для египтян, которых жило в Ионии уже много. Недостаточно много, однако, чтобы они могли взбунтоваться: и почти все эти переселенцы были мирные люди.
"Но воинов в этой стране еще достаточно. Египет мог бы помочь нам теперь, пожелай мы освободиться от персов: эллины могли бы поднять египтян на борьбу, если некому вести их среди своих, - думала Поликсена в тяжком унынии, которое, казалось, окутало ее черным облаком. - А после того, что случилось?.. Нитетис пыталась наладить то, что разрушил Уджагорресент, - а теперь, когда моей подруги больше нет, наши страны опять в ссоре... Никто не протянет мне руку из-за моря, если я и мои дети окажемся в беде! Что за ловкий враг действует прямо у меня под носом?.."
Она вошла в невысокий дом из песчаника, с плоской крышей и окнами-щелями, по образцу Та-Кемет. Запахи, наполнявшие его, заставили эллинку сморщиться: запахи трав, бальзамических растворов и мертвечины. Правда, встретить царицу вышли опрятные люди в белом - бритоголовые и учтивые.
Жрецы мертвых. Поликсена ощутила внутреннее содрогание, взглянув в их лица.
- Все готово, - кланяясь, сказал один из египтян. - Ты можешь посмотреть, госпожа.
Поликсена вошла в комнату, в которой ничего не было, кроме мраморного стола, вроде жертвенного, - а на столе стоял саркофаг. Эллинка увидела аккуратные столбики иероглифов на крышке, обязательный текст, служащий мертвым путеводителем в загробном мире... Поликсена провела рукой по холодному граниту, и сердце ее сжал внезапный страх. Открывать саркофаг, обиталище усопшей царицы, после наложения всех охранных заклятий было строго запрещено. Откуда ей знать, что там внутри именно Нитетис?..
Но даже если бы Поликсена решилась поднять крышку, она ничего бы не поняла. Бальзамирование делало мертвецов неузнаваемыми.
- Я вам благодарна. Вас достойно вознаградят, - сказала Поликсена служителям, постаравшись скрыть свое отвращение и сомнения.
Жрецы смотрели на нее с почти оскорбительной невозмутимостью.
- Нам ничего не нужно, царица. Мы сослужили ее величеству эту службу, не взыскуя никакой награды, - ответил один из них. Этот египтянин повторил слова своего собрата из храма саисской Нейт, к которому Поликсена когда-то ходила узнать свое будущее.
Эллинка раздраженно пожала плечами.
- Как хотите.
Поликсена ушла, подумав, что ей не составило бы никакого труда выдворить всех этих жрецов из Ионии и запретить на своей земле всю египетскую обрядность: и это почти ничего не стоило бы ей. Едва ли Поликсена и без того теперь дождется из Египта - от Уджагорресента - какой-нибудь существенной помощи...
Покинув Обитель мертвых, царица села на коня и в сопровождении преданной охраны верхом вернулась во дворец. В саду она спешилась: движения опять сделались замедленными, неверными. Эллинку снова мутило от тоски и одиночества.
Нитетис, ее любимая госпожа и поверенная ее сердца, теперь лежала, обезображенная смертью и своими жрецами,сдавленная каменными плитами, в доме мертвых. А если этот спеленутый труп, начиненный травами и черным перцем, - все, что от нее осталось?..
Поликсена прижалась к теплому боку лошади, ощущая, как рыдания вновь распирают горло. Конь всхрапнул, чувствуя несчастье хозяйки.
- Вы лучше людей. Вы никогда не предаете, - прошептала царица.
Она поцеловала конскую морду и, доверив любимое животное одному из воинов, пошла по дорожке к дворцу.
У дверей стояла Артазостра. Поликсена ощутила удивление и гнев; а потом вспомнила, что давно выпустила персиянку из-под стражи. Артазостра до сих пор старалась не попадаться ей на глаза - шушукалась со своими слугами...
- Что ты тут делаешь? - холодно спросила царица.
Артазостра осторожно коснулась ее плеча... и задержала руку на этом сильном плече, чувствуя, что родственница ее больше не отталкивает.
- Я тревожусь за тебя.
Поликсена молча качнула головой и прошла вперед.
Артазостра тенью следовала за своей повелительницей, пока эллинка не остановилась вновь и не дождалась ее. Рука об руку женщины поднялись в зал с фонтаном и молча сели, на расстоянии друг от друга.
Артазостра первая нарушила натянутую, как струна, тишину.
- Как ты поступишь с девочкой?
Поликсена быстро распрямилась.
- С девочкой?..
Дочь Аршака улыбнулась и склонилась к ней со своей кушетки.
- Да, с дочерью царицы и Уджагорресента. Ты отошлешь ее отцу или оставишь себе и будешь воспитывать сама?
Коринфянку потрясло это напоминание. Она почти не думала о ребенке Нитетис в эти дни. А теперь вдруг поняла, что не может отослать Ити-Тауи домой.
Нитетис ни за что не хотела бы этого! Не затем живая богиня бежала от мужа: возможно, именно за это своеволие поплатившись жизнью!
- Царевна останется со мной, Уджагорресент не получит ее, - сказала Поликсена, приняв решение. Подняла голову. - Я воспитаю ее как свою дочь! Нитетис была бы рада этому!
Артазостра смотрела на родственницу словно бы в раздумье.
- Это дитя дорого стоит, - заметила она. - В обмен на свою единственную дочь Уджагорресент мог бы дать нам...
- Он не мог бы дать нам ничего, без чего мы не сможем обойтись, - яростно прервала персиянку Поликсена. - А торговать судьбой этой малышки я не позволю!
Артазостра склонила голову.
- Как желаешь, моя драгоценная госпожа.
Она гибким движением встала и пересела к Поликсене, обвив ее руками и прильнув, как плющ. От персиянки сладко пахло: для нее смешивали особые ароматы, которые Артазостра составляла сама.
- Не гневайся на меня больше... Я больше не могу выносить твоего безразличия! - жарко прошептала дочь Аршака.
Поликсена вздохнула. К этой азиатке невозможно было оставаться безразличной: ни друзьям, ни врагам. Эллинка покраснела, подумав, что бедная Нитетис имела все основания ревновать.
- Как хорошо, что царевна еще так мала и не помнит матери, - тихо заметила Поликсена. - Тем более нужно позаботиться, чтобы она не узнала отца!
Артазостра кивнула.
- Ты совершенно права.

***

Уджагорресент получил назад свою царицу - ее останки, запечатанные в саркофаге и надежно законопаченные в трюме, почти не пострадали во время путешествия. Царский казначей специально приехал в Навкратис, чтобы встретить корабли. Все четыре корабля его супруги вернулись.
Уджагорресент в знак печали был одет в синюю накидку и юбку, и его черные, словно эмалевые, глаза тоже были густо подведены синим. Голову египетский советник Дария теперь брил и покрывал синим полотняным чепцом-шлемом.
Он дожидался на пристани со своей свитой, неотрывно глядя на головной корабль с красно-белыми царскими флагами. Рабы с большим трудом, привязав к деревянным каткам, спустили по сходням красный гранитный саркофаг.
Лицо царского казначея было непроницаемо. Но тех, кто присмотрелся бы к нему, поразила бы сила его взгляда. Казалось, Уджагорресент хочет взглядом пронзить каменную крышку, сорвать с тела жены покровы, чтобы удостовериться, что там действительно она!
- Наконец, - тихо проговорил он, когда саркофаг подтащили близко и взмокшие рабы пали перед ним ниц. Уджагорресент склонился над "домом вечности" своей непокорной жены, прижался губами к священной надписи.
- Наконец, - прошептал жрец матери богов, закрыв глаза. - Ты вернулась в свою землю, ты упокоишься в своей гробнице.
Он поцеловал саркофаг.
- Я люблю тебя, сестра, и всегда любил. Наша любовь не прейдет.
Царский казначей выпрямился. С губ его не сходила улыбка, при виде которой слуг и даже испытанных воинов пробрала дрожь.
Уджагорресент снова посмотрел на корабль; и неожиданно перестал улыбаться.
- Где моя дочь? - спросил он.
Начальник воинов, сопровождавших Нитетис, некоторое время молчал; потом шагнул вперед. Он поклонился.
- Господин, царевна Ити-Тауи осталась в Милете. Ее забрала к себе царица Поликсена, и мы не могли отнять твою дочь силой. Мы молим тебя о прощении.
Уджагорресент выслушал воина без единого звука, без единого движения. Только гладкое лицо его стало пепельно-серым.
А потом вдруг царский казначей выхватил из-за кожаного пояса кинжал и с утробным ревом всадил его в обнаженную грудь воина, под защитный воротник. С коротким стоном тот бездыханным повалился к ногам Уджагорресента.
Остальные с криками отпрянули, видя, что случилось: но не посмели разбежаться, остались поодаль, все так же потупив глаза и низко склонив головы.
- Все убирайтесь! Прочь!.. - крикнул царский казначей. Он упал на колени, сдавив голову руками: на лице его были написаны крайняя растерянность и ярость.
Часть людей выполнила приказ и разбежалась, но несколько рабов остались. Опомнившись, Уджагорресент велел двоим быть при саркофаге; остальных послал достать быков и повозку. Тело Нитетис немедленно доставят на речную пристань и повезут на юг, на остров Пилак.
Пока супруга отсутствовала, Уджагорресент приказал пристроить к ее заупокойному храму гробницу: из храма подземный ход вел в маленькую погребальную камеру. Царский казначей думал до этого часа, что предусмотрел все.
Как оказалось, нет!..
- Ну ничего, - прошептал Уджагорресент, глядя в сторону моря. - Ну ничего.
И, отвернувшись, всемогущий советник царя царей поспешил за своими слугами: проследить за тем, как приготовят к переправе тело его жены. Он поплывет с великой царицей сам и сам присмотрит за тем, как наложат печать на двери ее гробницы и завалят ход к ней камнями.
Когда придет ему время отправиться на Запад, найдутся те, кто разберет завал, - и Уджагорресент ляжет рядом с Нитетис.
Но до этого времени еще долго.

***

Менекрат узнал о смерти Нитетис от своей подруги, рабыни Шаран. Он жил с нею уже несколько месяцев - дольше, чем с любой другой женщиной. До сих пор, сказать по правде, он еще ни с какой женщиной не жил.
Шаран сразу же поняла, что связывало эллина с царицей Та-Кемет, как только сказала ему, что Нитетис больше нет. Художник побледнел и пошатнулся, припав к стене: он и его персиянка стояли на заднем дворе дома, стараясь говорить так, чтобы их никто не слышал.
- Ты любил ее? - спросила Шаран, пристально вглядываясь в лицо своего любовника. До сих пор он не думал, что азиатские рабыни бывают такими требовательными, - а может, именно рабыни, обделенные судьбой, и бывают?..
- Да, я ее любил, - вымолвил Менекрат после молчания, превозмогая боль в груди. - Прости... я не могу сейчас говорить об этом!
Шаран придвинулась ближе.
- Я хотела сказать тебе о другом! Может быть, следовало раньше... или позже... но ты должен узнать.
Иониец посмотрел на нее с изумлением.
- Что узнать?
Шаран обняла его за шею и, приблизив губы к уху, прошептала такое, что Менекрат снова покачнулся и чуть не упал.
- Как это? - воскликнул он, не заботясь о том, чтобы понизить голос.
Персиянка сдвинула сросшиеся брови, так что они почти соединились.
- Было бы странно, если бы этого до сих пор не случилось!
Менекрат отступил от рабыни великого евнуха Бхаяшии, не сводя с нее глаз.
- Ты это нарочно! - прошептал он.
На лице Шаран появилась мольба.
- Разве женщина может освободить себя от власти луны? Прошу тебя, не сердись, - она шагнула к нему и погладила скульптора по плечу. - Я рада этому, не стану скрывать... но и ты должен смириться. Так судила Иштар тебе и мне.
Она обняла пленника, и он со вздохом обнял персиянку в ответ, уткнувшись лицом в ее пестрое покрывало.

* Символическое воскрешение мумии для загробной жизни, включающее прикладывание пищи к ее рту.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 23 авг 2015, 18:09

Глава 104

- Мама, я буду царем? - вдруг спросил девятилетний Никострат, который сопровождал Поликсену во время прогулки по саду.
Царица от неожиданности сжала бока лошади коленями, и конь остановился. Поликсена ехала верхом, а сын шел рядом, держась за повод, - они любили так гулять вдвоем.
- Ты будешь править, если того пожелают боги, - ответила Поликсена.
Потом тихо приказала коню:
- Вперед, Деймос.
Она снова ударила животное пятками, и черный, как у брата, конь послушно тронулся. Никострат пошел рядом, иногда пускаясь трусцой: спартанский мальчик любил так разминаться. Но он опять накрепко замолчал, думая что-то свое, и матери это не понравилось.
- Почему ты об этом спрашиваешь? - произнесла царица через некоторое время, тронув голое плечо сына. Они удивительно смотрелись рядом - Поликсена в своем темном персидском кафтане и штанах для верховой езды и ее маленький наследник в одной набедренной повязке, открытый всем ветрам.
Никострат еще какое-то время не отвечал, а потом сказал:
- Дарион меня называл песьим ублюдком и говорил, что такому, как я, никогда не быть царем. Он бахвалился, что он старший сын царя и родственник великого Дария, а значит, получит Ионию!
Поликсена проехала еще несколько шагов, прежде чем до нее дошел смысл слов сына. А потом опять остановилась.
- Что? - воскликнула эллинка в ярости. - Что ты сказал?.. Сын Артазостры позволил себе тебя оскорблять?
Никострат улыбнулся.
- Не беспокойся, мама. Я его побил.
Поликсена, не владея собой, дернула за уздечку, подняв Деймоса на дыбы. Черный нисейский конь заржал: Никострат едва успел отскочить и смотрел, как мать укрощает животное, со сверкающими восторгом глазами.
Царица спрыгнула на землю, великолепная в своем гневе.
- Я сейчас же прикажу привести этого мальчишку! - воскликнула она.
- Не надо, мама, - сказал Никострат. Он загородил ей дорогу, и Поликсена впервые осознала, как сын вытянулся за последний год.
- Дарион подстерегал меня за углом вместе с братом, но когда я выбил Дариону зуб, Артаферн убежал, - сказал маленький спартанец. - Они даже вдвоем меня боятся!
Поликсена нахмурилась. Дело принимало очень серьезный оборот. И почему ее замечательный сын такой молчун!
- Ты выбил Дариону зуб?
"И Артазостра даже не пожаловалась! Или Дарион тоже скрыл все от матери?" - тревожно подумала эллинка.
- Он сплюнул зуб с кровью, а потом сказал, что когда станет царем, подарит своей матери мою голову, - спокойно ответил Никострат.
Ее сын смотрел на нее с серьезностью взрослого. У Поликсены захолонуло сердце: она прижала к себе свое дитя.
- Афина Аксиопена*! Что же ты молчал!
- Я не хотел тебе говорить, - признался сын. - Но потом передумал.
Его серые глаза сузились. Точно такие же неумолимые глаза смотрели на нее из прорезей спартанского шлема, когда Поликсена провожала в последний поход отца этого мальчика.
Никострат отвернулся.
- Я не хотел бить Дариона, он маленький и слабый. Но он меня вынудил.
- Каков гаденыш, - сказала царица, все еще в потрясении от случившегося. Может быть, это уже не первая стычка Никострата с двоюродными братьями! - Я прикажу его выпороть, - закончила Поликсена.
Она не знала, что можно сделать еще.
Впалые щеки Никострата тронул румянец. Ей показалось, что этот маленький гордец обиделся: хотя сам пожаловался ей!
- Не надо меня защищать, мама, - сказал мальчик. - Дарион больше ко мне не сунется.
Поликсена усмехнулась.
- Пока не сунется, конечно, - пока этот мальчишка может рассчитывать только на себя, а не на воинов своей матери!
Она взъерошила волосы Никострата.
- Я все равно прикажу выпороть моего племянника. Он поднял руку на своего будущего царя.
Правительница Ионии помолчала.
- Пойми, сын, это не защита, это царское правосудие! Если бы ты первым напал на своего брата без причины, я бы велела высечь тебя!
- Он мне не брат. Он перс, - тут же возразил Никострат.
Мальчику явно понравилось, что мать прочит его в цари, и он раскраснелся от удовольствия. Но хвастаться маленький лаконец считал ниже своего достоинства.
- Я никогда бы тебя не опозорил так, как он, - сказал сын Ликандра.
Поликсена присела напротив мальчика, глядя ему в глаза.
- Ты уже большой, мой сын, и понимаешь, что между нами все очень непросто! Ты знаешь, что до сих пор на этой земле не было одного царя. Были тираны городов, мой брат был сатрапом - военачальником Дария... А я стала царицей, потому что мы договорились с персами!
- Я знаю, - ответил Никострат.
Поликсена улыбнулась, хотя ее снедала жестокая тревога.
- Поэтому, мальчик, я запрещаю ссоры в этом дворце между нашими детьми. И пусть ты думаешь, что Дарион тебе чужой, он сын моего брата! Артазостра и ее дети - это все наши родственники!
Никострат кивнул.
- Я понимаю.
Мальчик помолчал.
- Но если Дарион снова распустит язык, я снова его ударю, - заключил Никострат. - Мне все равно, что он хилый!
Поликсена покачала головой. Конечно, иначе сын Ликандра и не мог сказать.
- Я тоже не люблю бить тех, кто слабее, - призналась царица. - Твой отец никогда не обижал слабых. Ты веришь мне?
Никострат кивнул.
- Конечно, верю!
Ликандр был его героем, его полубогом - хотя сын никогда не знал этого спартанца. Этого воина, подобного во всем своим сородичам...
- Но иногда приходится первыми наносить удар, - сказала Поликсена, тоже думая в эти мгновения о погибшем в плену Ликандре. - Сейчас я не стану наказывать Дариона, он свое уже получил от тебя... а если вмешаюсь я, мальчик только озлобится. Но ты будь с ним осторожен. Такие, как Дарион, могут затаиться до подходящего случая. Ты понимаешь?
Никострат кивнул, глядя ей в лицо.
Она обняла сына за плечи, и он почувствовал шершавость ее шерстяного кафтана и грубоватого серебряного шитья.
- Я надеюсь сохранить в Ионии мир как можно дольше. Надеюсь, ты поможешь мне в этом, Никострат.
Мальчик не ответил, и мать не стала настаивать, зная, что в душе его происходит очень трудная борьба.
Вернувшись с прогулки, царица сразу же пошла к Артазостре.
По дороге Поликсена мучительно раздумывала, повинна ли персиянка в случившемся, - и в конце концов решила, что нет. Артазостра едва ли подстрекала своего старшего сына: она для этого слишком умна.
Достаточно было просто рассказать самолюбивому мальчишке, кто такой он и кто такой Никострат, - и дождаться, пока семена принесут свои плоды... Это случилось бы так или иначе!
Когда Поликсена дошла до комнат Артазостры, она была уже почти спокойна.
Покои Артазостры сейчас охраняли персы. Они остались неподвижными при приближении царицы; но так и следовало. Поликсена толкнула двойные двери.
В темно-алой комнате было тихо: и лязг дверей прозвучал оглушительно для самой гостьи. Поликсена постояла внутри, собираясь с мыслями какое-то время, - потом увидела, как к ней идет служанка Артазостры. Какая-то новая, Поликсена еще не знала ее имени. Эллинке казалось, что число приближенных Артазостры все умножается.
Персиянка поклонилась царице.
- Мне нужно видеть твою госпожу, - сказала Поликсена.
- Госпожа занята с сыном. Я провожу тебя к ней сей же час, царица, - торопливо прибавила женщина, видя, как нахмурилась эллинка.
Поликсена вошла в спальню Артазостры, где та кормила грудью Кратера. Царица остановилась на пороге при виде этого, не желая мешать.
Однако персиянка уже заканчивала: бросив на Поликсену быстрый взгляд и улыбнувшись, Артазостра отняла ребенка от груди и передала няньке. Потом не спеша завязала ворот сорочки и запахнула зеленый шелковый халат.
- Войди, - азиатка с улыбкой протянула руку. - Садись ко мне.
Поликсена вошла и села на кровать, ругая себя за то, что не может придумать, как приступить к разговору.
- Что-нибудь случилось? - спросила персиянка.
Она смотрела ласково и невинно. Поликсена вдруг поняла, что она все еще в своем мужском персидском платье и от нее пахнет лошадью.
- Случилось, - сказала эллинка. - Наши сыновья подрались.
Она откинула назад распущенные волосы, чувствуя, как краснеет. Артазостра, напротив, побледнела - и на несколько мгновений словно бы даже перестала дышать...
- Подрались? - повторила персидская княжна. - Почему?
Поликсена рассмеялась.
- Полагаю, потому, что они мальчишки, - ответила царица. - И потому, что один из них перс, а другой эллин!
Она отвернулась: хотя чувствовала, что Артазостра смотрит на нее упорным, пугающим взглядом.
- Мне рассказали об их драке слуги, - спокойно продолжала коринфянка. - Я пошла к Никострату, и сын все подтвердил! Он молчалив, но лгать не привык!
Поликсена повернулась к Артазостре.
- Сын сказал, что Дарион начал драку, - произнесла царица, глядя в немигающие черные глаза. - Причины он не назвал, и я не стала допытываться - у детей есть своя гордость... Но если тебе твой сын вдруг расскажет больше, если ты сможешь на него повлиять, прошу тебя сделать это, пока не слишком поздно, - мягко закончила Поликсена.
Ее слова можно было расценить и как простое остережение, и как намек.
Артазостра несколько мгновений не отвечала, потом склонила голову.
- Я поняла тебя, моя царица. Я поговорю с Дарионом сегодня же. Если он и вправду напал на твоего сына беспричинно, нельзя это спускать!
Поликсена усмехнулась и кивнула. Эллинка неожиданно подумала, что давно научилась действовать как азиаты, хотя и может показаться со стороны прямой и несгибаемой.
- Что ж, я надеюсь, ты не забудешь.
Она встала и хотела уже идти, как вдруг Артазостра сказала:
- А ты не думала о том, чтобы женить Никострата на египетской царевне?
Поликсена замерла на месте.
- Интересная мысль!
В самом деле, почему бы и нет? Ити-Тауи смышленая и хорошенькая малышка, а Никострат умен, дисциплинирован и подчинится соображениям общего блага, если потребуется.
Поликсена посмотрела на персиянку, улыбаясь с какой-то жестокостью и одновременно радостью.
- А ты помнишь, как мы казнили убийц, которых подослал ко мне Уджагорресент?
Артазостра засмеялась. По ее совету царица посадила подосланных убийц в печь, которую накалили докрасна. Это был один из способов казни, любимых в Персии.
- Сначала мы преподали Уджагорресенту один урок, а потом можем и другой, госпожа! - сказала персиянка.
Поликсена кивнула.
- Я подумаю над твоим предложением. Но за своим сыном ты присматривай. Кстати говоря, где он?
- На занятиях по письму и чтению, - ответила Артазостра.
Сыновья Артазостры обучались отдельно, как царевичи, - в отличие от Никострата, посещавшего придворную школу для эллинов, которую основал Филомен.
Поликсена ушла. И, вопреки словам персиянки, Дарион вдруг попался ей навстречу в коридоре: мальчишка, похоже, спешил к матери. Поликсена едва успела перехватить его.
- Откуда ты идешь? - спросила царица, вглядываясь в смазливое лицо Дариона. Тот запыхался и все норовил отвести глаза: Поликсена перехватила его за подбородок и заставила смотреть на себя.
- Я иду от учителя... царица, - вспомнив об учтивости, сказал маленький перс.
Поликсена кивнула и отпустила его.
- Какого зуба ты лишился? - неожиданно спросила она.
Дарион побледнел.
- Я... Никострат тебе рассказал? - спросил мальчик, заикнувшись.
- Рассказал. Я вижу, что урон пока незаметен, - ответила эллинка, без всякого стеснения глядя ему в рот. - Предупреждаю тебя: если ты еще раз позволишь себе оскорбить моего сына, можешь остаться без передних зубов, а то и без глаза!
Дарион сглотнул и попятился. Он понял, что юлить нет смысла.
- Я виноват! Прости меня, госпожа, - ответил мальчик и поклонился.
Поликсена сложила руки на груди.
- На сей раз прощаю. Беги к матери, я вижу, она тебя ждет.
Наследник Филомена убежал. Поликсена проводила его взглядом: а потом пробормотала проклятие.
- Никакой человек в здравом уме не захочет стать царем. Только такие неразумные дети, - прошептала она и пошла прочь.

Этим вечером Никострат пробрался на площадь.
Мальчик надел на голое тело темный плащ, который был на нем в день похорон Филомена и Аристодема. Маленький спартанец выглядел в таком облачении бледнее и взрослее.
Подойдя к статуе Ликандра, Никострат остановился, подняв голову. Мальчик долго молчал.
- Я знаю, ты погиб в войне с Мессенией, очень далеко, - наконец тихо сказал он. - Но ты видишь, что у меня и моей матери новые враги! Их сила растет, и они скоро одолеют нас и сделают нас всех своими рабами, если мы не восстанем!
Никострат вдруг вытянул вперед левую руку, сжатую в кулак, и повернул ладонью кверху. Правой он вытащил из-за пояса нож.
Мальчик, не дрогнув, наискось полоснул себя по запястью; а потом вытер раненую руку о мощное колено изваяния. Кровь струйками сбежала вниз, и мраморный воин стал поистине устрашающим.
- Клянусь тебе, отец, что посвящу жизнь тому, чтобы изгнать персов с нашей земли, - громко и четко сказал Никострат, глядя на окропленную кровью белую статую на фоне волнующегося неба. - И если понадобится, я умру за это!
Он пожертвовал свою кровь отцу, точно тот вошел в сонмище богов и мог покровительствовать ему! Впрочем, Никострат, судя по всему, не сомневался, что так и есть.
Царевич пошел прочь, ощущая, как горячая кровь струится по ладони и капает с пальцев. Спартанский мальчик перевязал свою руку только тогда, когда вошел во дворец.

* В Спарте существовал храм Афины Аксиопены ("Воздательницы"), по преданию, основанный Гераклом.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 28 авг 2015, 22:46

Глава 105

Менекрат прослужил великому евнуху отмеренный год. Из страха за Шаран и свое нерожденное дитя Менекрат делал все, что приказывал ему господин: а это были самые разные работы, по большей части изображения свирепых и непонятных божеств востока, а иногда и женские безделки, стилизованные под египетские, - бронзовые зеркальца, застежки, щипчики, коробочки для рисовой пудры. Художник часто стыдился себя, порою даже презирал.
Он оправдывал свою покорность тем, что его жизнь и смерть ничего не изменят ни для Персии, ни для Ионии. Хотя эллин надеялся при этом, что ему удастся внести смуту в придворную жизнь персов: если Бхаяшия воспользуется его статуэтками для борьбы с единоначалием Ахура-Мазды!
Пока, Менекрат знал, владычество единого бога, как и единого царя, на этих землях только устанавливается. Конечно, один эллинский пленник почти ничего не способен изменить. Но, если уж оказался в таком положении, он должен сделать все, чтобы ослабить Персию изнутри!
Прослужив евнуху год, Менекрат получил обещанную свободу - и женщину, беременную его ребенком. Теперь, конечно, не могло быть и речи, чтобы бросить Шаран: хотя скульптор успел узнать, какую неблаговидную службу она сослужила своему господину.
Эта простоватая с виду рабыня и в самом деле была шпионкой, которая не раз помогала Бхаяшии завлекать эллинских пленников и после препятствовала их побегу: пока великий царский евнух мог извлечь из них для себя пользу или удовольствие. Нескольких греков, взбунтовавшихся против такого обращения, схватили и казнили при ее соучастии. Но Менекрат был первым мужчиной, которого Шаран познала, - и первым, который пробудил ее сердце.
- Я счастлива, что мой господин отпустил меня с тобой, - однажды сказала персиянка художнику. - Господин мог бы подарить меня одному из своих воинов или отдать на потребу всем сразу! У воинов Бхаяшии есть женщины, которых они возят с собой и которыми делятся друг с другом... но я бы так не смогла! Я бы сразу умерла!..
И Менекрат ничего не мог поделать с жалостью и любовью, которые пробуждали в нем слова этой рабыни. Если пожалеть ее значит предать своих, ему ничего не остается, кроме как стать предателем!
За то время, что Менекрат провел в имении, исчезли двое из эллинов, живших в амбаре. Менекрат не знал, как и почему его хозяин избавился от увечных ремесленников, но знал, что Шаран к этому непричастна. Ему оставалось утешаться такой мыслью.
Еще прежде того скульптор несколько раз пробовал заговорить со своими товарищами - он не мог отказаться от такой попытки: но они не откликнулись. Эти создания давно превратились в полуживотных, для которых далека и непереносима была память о прежней жизни.
Должно быть, во всей Азии хватало таких рабов. До персов никто еще не действовал с таким размахом, захватывая и угоняя в плен тысячи иноплеменников, сметая с лица земли целые народы! И даже без всякой насущной надобности в рабочих руках или чужих женщинах!..
Когда истек Менекратов срок, Бхаяшия пришел к своему пленнику.
- Ты можешь сейчас уйти, если желаешь, - сказал великий евнух. - А можешь остаться, чтобы служить мне. Ты ценный мастер, и очень мне пригодишься.
Бхаяшия сделал паузу. Он превосходно понимал, что деваться художнику некуда.
Менекрат молчал, рассматривая свои ноги в домотканых штанах. Лучшему скульптору Ионии так и не удалось узнать, какие жрецы здесь поклонялись его статуэткам и каким знатным женщинам евнух подносил сделанные им изысканные вещи.
И впервые Менекрат решился спросить об этом.
- На что идут работы, которые я делаю для тебя? - спросил он перса. - Ты враг Атоссы... я ведь верно понял?
Губы евнуха тронула снисходительная и довольная улыбка.
- Да, я враг Атоссы, - согласился его хозяин. - Ты знал об этом с самого первого дня, как попал ко мне, не правда ли? И твои работы могут немало навредить Атоссе и мобедам, которые ее окружают.
Бхаяшия помолчал.
- Когда одна женщина забирает власть в государстве так надолго, это грозит большой бедой, - сказал великий евнух с непривычной задумчивостью и озабоченностью. Прежде он никогда не позволял себе с пленником такого почти доверительного тона. Менекрат слушал с изумлением.
- Власть следует разделять! - закончил перс. - А власть женщин - разделять всегда!
Скульптор с изумлением подумал, что совершенно согласен с этими словами.
- Я могу дать тебе дом и кусок хорошей земли, - продолжал Бхаяшия. - В удалении от города или в самих Сузах, на твой выбор.
Менекрат посмотрел на Шаран, которая стояла рядом, оберегая руками наливающееся чрево.
- Я останусь... пока не смогу уплыть домой, - закончил эллин. Он так не научился лгать убедительно: может быть, художникам этого не дано.
Евнух усмехнулся.
- Ты еще долго не сможешь уплыть.
Конечно: пусть даже Менекрат был отныне объявлен свободным, у эллина не было ни средств, чтобы заплатить корабельщикам, ни проводника, чтобы помочь ему добраться до порта! Не говоря о том, что на руках у него была жена!
Художник давно считал Шаран своей женой, он не мог называть ее иначе: пусть и не женился на ней ни по своему, ни по азиатскому обычаю.
- Я останусь, - повторил Менекрат. - И я хотел бы получить дом в Сузах, уж если ты предлагаешь мне выбор, господин!
Бхаяшия рассмеялся, откинув голову и плечи. Стало видно, что хотя он богатырского сложения, грудь у него увеличена, почти как у женщины.
- Ты думаешь, что в Сузах тебе помогут бежать! Но ты можешь попасться великой царице, и тогда тебе придется очень пожалеть себя!
Менекрат кивнул.
- Знаю, господин. Но все же я хочу вернуться в Сузы.
- Хорошо, - согласился евнух, еще улыбаясь. - Ты сам понимаешь, что должен быть очень осторожен.
- Понимаю, - ответил грек, привлекая к себе за локоть испуганную безмолвную Шаран.
Слова застряли в глотке и у Менекрата. Он внезапно почувствовал, стоя напротив этого разряженного важного полумужчины, что должен поблагодарить Бхаяшию не только за то, что евнух даровал ему свободу, но и за то, что он обратил его в рабство.
Менекрат осознал, что царица Персиды не отпустила бы его живым... ее служанка Артонида, такая же преданная и такая же двуличная, как Шаран, сказала истинную правду. Атосса не могла позволить милетцу после себя оттачивать свое искусство на других женщинах!
Менекрат поднял глаза на Бхаяшию, потом поклонился.
- Благодарю тебя, господин, за твою милость. Могу ли я узнать, когда мне переезжать?
- Завтра, - ответил великий евнух, совершенно удовлетворенный поведением художника. - Я отбываю в Сузы, и возьму тебя с собой, чтобы не привлекать к тебе внимания.
Вдруг Шаран вырвала свою руку у эллина и, подбежав к евнуху, упала перед ним на колени и поцеловала край его плаща. Она рыдала и рассыпалась в благодарностях. Бхаяшия погладил вольноотпущенницу по голове, точно дочь или домашнее животное, и, склонившись к ней, тихо что-то сказал - может, дал благословение, а может, отдал приказ.
Менекрат в эти мгновения подумал:
"Жаль, что у нас нет евнухов. Они умеют управляться с женщинами как никто".
Тут же он рассердился на себя за эту мысль и замолчал, сжав губы. Менекрат переждал, пока перс не уйдет, стараясь сохранять достоинство.
Эллин вспомнил о полученном клейме, которое будет носить до конца жизни. Это была круглая розетка, древняя ассирийская эмблема солнца, как объяснила ему Шаран однажды ночью. Персидской невольнице было ведомо много больше, чем она говорила.

Скульптору, как и воинам охраны, сопровождавшим великого евнуха, дали коня, а его жену посадили в повозку. Туда же был сложен их нехитрый скарб - огромное достояние вчерашних рабов; и инструменты Менекрата. Это и вовсе не имело для него цены.
Они добрались до города за несколько часов. Найти Менекрата во владениях Бхаяшии, располагая людьми и средствами, было совсем не так трудно: но Атоссе, по-видимому, стало не до того. Менекрат знал от своей осведомительницы, что за время его отсутствия государыня родила Дарию второго сына.
Сам Менекрат уже радовался своему отцовству - это было много лучшим подарком богов, чем следовало ожидать. Скульптор надеялся на сына, но был бы рад и девочке. Не попади он в такое положение, быть может, так и остался бы навсегда безженным и бездетным!
Дом, обещанный эллину, стоял на окраине города, в тихом зеленом квартале. Там жили скромные ремесленники, не знавшие ничего, кроме своей улицы. Им будет мало дела до того, что рядом живет чужеземец.
- У нас часто селятся ионийцы, - сказал Бхаяшия. - Но дела с анариями* ведут только те, кто имеет к ним касательство. Мы не суем везде свой нос и не набиваемся в друзья соседям так бесстыдно, как вы.
Перс помолчал, с удовольствием глядя, как занялось краской лицо Менекрата, сделавшееся ярче его светлой бороды.
- Так что можешь пока ничего не опасаться, - закончил Бхаяшия. - Ты никому здесь больше не нужен, кроме меня.
Менекрат понимал, что так и есть, и ответил поклоном. Клеймо меж лопаток все еще жгло его... жгло всякий раз, когда эллин смотрел в глаза хозяину. Но чувство унижения давно притупилось. В Персии было мало таких, кто так или иначе не унижен!
Художника оставили в новом доме вдвоем с Шаран, и в придачу дали мальчика-слугу, который бегал по хозяйству и помогал Менекрату в его работе. Разумеется, слуга оказался азиатом. Но теперь это было милетцу все равно, а Шаран буйно радовалась своему новому положению.
- Я стала госпожой! - воскликнула персиянка, хлопая в ладоши. Она обошла свое жилище, ощупав и чуть ли не обнюхав саманные* стены, столы и лавки, обняв каждое молодое деревце в саду. Менекрат понимал, какой переворот в одночасье совершился в душе бедной невольницы, и был счастлив за нее. Хотя за себя ему было очень горько.
В первую ночь, когда они лежали в объятиях друг друга в своей собственной спальне, Менекрат тихо спросил:
- Ты могла бы уехать со мной?
Шаран пошевельнулась, устроившись к мужу спиной. Чтобы он не видел ее лица, понял пленник. Эллин обнял живот подруги, вдыхая каштановый запах ее волос и чувствуя, как сжимается сердце.
Шаран долго не отвечала. И наконец скульптор услышал ее глуховатый голос:
- Ты никак не можешь сейчас уехать, ведь ты сам это знаешь! Нам не на что уехать! И ты должен дождаться нашего ребенка!
Персиянка быстро обернулась.
- Это мой дом! Я едва стала свободной - а кем я буду, если приеду в твою страну? Меня опять обратят в рабыню... или до смерти будут изводить насмешками! Я слышала, каковы ваши женщины!..
"Женщины везде одинаково злоязычны", - подумал Менекрат.
- Может быть, моя царица возьмет к себе нас обоих, - сказал он.
Шаран дернула плечом.
- Может быть, и возьмет. Да только пока это все пустое, - резко ответила вольноотпущенница Бхаяшии. - И нельзя показывать господину, что ты снова вздумал бежать!

Менекрат и его персидская жена наладили новую жизнь в собственном жилище и даже познакомились с соседями. Эти персы показались Менекрату ничуть не хуже других. Но говорить с этими бедными гончарами, ткачами и кожевниками ему было не о чем, все они были озабочены только собственным пропитанием. Менекрату же зерно, сушеные фрукты и мясо привозили посланцы Бхаяшии: а за первую работу эллину заплатили царскими серебряными сиклями. В этом же году Дарий ввел в обращение золотую монету - дарики, получившие хождение по всей Азии.*
Менекрат с каким-то детским удивлением вертел в руках неровные кругляши с вычеканенной на них фигурой царя, натянувшего лук. Он думал: сколько же человеческих жизней будут в скором времени покупать и уже покупают на эти деньги.
Многие эллинские поселения, и особенно Лакония, все еще почти не нуждались в деньгах: тем более в чужих... но долго ли они продержатся?
Через два месяца после переезда в Сузы у Шаран начались роды. Менекрат хотел послать своего помощника за повитухой, они заранее узнали, где ее найти. Но не успел: Шаран, здоровая и широкобедрая, родила стремительно, и, несмотря на то, что ребенок был крупный, легко. Это был мальчик, и притом пепельноволосый, как отец!
Эллин, счастливый не меньше жены, решил назвать ребенка Элефтерай - "Освободитель". Менекрат верил, что рождение сына предвещает ему возвращение домой!

Элефтераю исполнилось три месяца, когда по Сузам пронеслась весть, что великий царский евнух схвачен за измену царю и приговорен к смерти.
Менекрат даже не успел понять, что это значит для него и жены. Он бросился на рынок, которого до сих пор старался избегать, и там услышал то, что передавалось из уст в уста.
Бхаяшию схватили в собственном доме в царском подворье, и вывезли на телеге за город: там его распяли, отрубив уши и нос. Он умирал целые сутки в страшных мучениях!
- Кто его знает, за что. Может, и вовсе ни за что, - толковали торговки сыром и овощами, ужасно взбудораженные этим происшествием: как женщин всегда возбуждают тайны чужих гаремов. - Хоть бы и всех этих безбородых под топор, они все там во дворце друг друга стоят!
Менекрат поспешил домой. Он ощущал попеременно то отчаяние, то надежду. Бросился было к сундуку со сбережениями, потом в спальню к жене. Шаран неутешно плакала, сидя на полу, и рядом на лавке заливался забытый ребенок.
- Что нам теперь делать? - воскликнула персиянка, увидев художника. Она оплакивала своего жестокого хозяина, которому они были стольким обязаны. И Шаран тоже понимала, что умер единственный в Сузах человек, которому нужен ионийский скульптор!
Менекрат подбежал к кричащему сыну и схватил его на руки. Элефтерай сразу притих.
- Теперь мы должны попытаться бежать! - воскликнул художник.

* "Анарии" - противоположность ариям, как называли себя персы-зороастрийцы.

* Саман - древний строительный материал, широко использовавшийся в Азии и Египте: смесь глины, соломы и навоза.

* Дарик был в ходу с 517 года до н.э. Чеканка золотой монеты в Персии была прерогативой царя, в то время как медные и серебряные деньги могли чеканить сатрапы. Сикль как денежная единица существовал еще в Вавилоне.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 04 сен 2015, 21:46

Глава 106

Уезжать следовало как можно скорее, это понимала и Шаран: теперь некому было заслонить их от Атоссы. "Наверняка царица уже дозналась, что Бхаяшия продает или раздаривает изделия моей работы, - думал Менекрат. - Мою руку Атосса угадает сразу!"
Это сознание было сродни жертвенному восторгу воина, который предвосхищает свою последнюю главную битву. Но сейчас Менекрат не мог гибнуть.
- Нам нужна лошадь. Две лошади и повозка, - сказал грек жене. - Только где их нанять?
Шаран уже вытерла слезы и думала, наморщив лоб.
- Артембар, ты достанешь для нас лошадей? - сказала она вдруг, повернувшись к юному слуге, который незамеченным возник в дверях.
Менекрат даже не вспомнил о нем; а испуганный мальчик, удостоенный вниманием теперешней хозяйки, заулыбался и шагнул вперед.
- Да, госпожа, я достану лошадей и повозку, - сказал Артембар. - Я буду служить чем могу, если вы возьмете меня с собой!
Менекрат, державший на руках сына, ошеломленно смотрел на обоих персов.
- Взять с собой? - повторил он.
- А как же еще? - воскликнула Шаран. - Куда Артембар пойдет без нас?
Менекрат усмехнулся.
- Думаю, он нашел бы, куда пойти без нас! Но ты хорошо придумала, - сказал эллин. - Взять его с собой будет лучше всего.
Он посмотрел на Артембара. Мальчик потирал одной грязной босой ступней вторую ногу и то опускал, то снова вскидывал на Менекрата черные глаза, полные надежды.
- Мы возьмем тебя, если ты достанешь нам, на чем ехать, - сказал скульптор.
Артембар знал город лучше Менекрата, успев обегать все Сузы за то время, что они жили здесь. И мальчик горячо кивнул.
- Я скоро вернусь, господин, и приведу лошадей и возницу!
Художник так и дернулся к двери.
- Возницу? Может, мне лучше пойти с тобой?..
Шаран вцепилась мужу в плащ.
- Нет, не ходи! Не бросай меня одну!..
Ее расширенные глаза вдруг напомнили эллину царицу Атоссу. Он двинул плечом, высвобождаясь, и кивнул.
- Хорошо, мы с тобой займемся сборами.
Шаран уже сновала по комнате, увязывая свои платья и нижние рубашки. Пусть грубые и серые: зато лен почти не снашивался. Выбежав в сад, сдернула с веревки еще не просохшие детские пеленки. Была осень, и в волглом воздухе белье просыхало плохо.
Вернувшись в дом, персиянка стала собирать свои драгоценности, подарки мужа: ее глаза ярко блестели. Таких бронзовых серег, с голубыми эмалевыми вставками в виде женских лиц, которые словно бы переглядывались, качаясь в ее ушах, не было даже у государыни. И пояса с пряжкой в виде многорукого Савитара, солнечного бога индов!
Пока Шаран складывала свои сокровища, Менекрат успел собрать инструменты: резцы, молоток, клещи и маленький переносной горн. Ему вернули все его старые орудия и подарили новые. Одежды у эллина было гораздо меньше, чем у жены; и раньше, чем она управилась, художник собрал еды в дорогу - все тех же ячменных лепешек, изюма, орехов, полоски вяленого мяса.
Артембара все не было. Когда хозяева опустошили дом и сложили свои узлы в одном углу, Шаран села и взяла ребенка. Элефтерай просил есть.
Менекрат сел напротив жены и стиснул руки на коленях. Эллин молчал, не желая отвлекать и пугать Шаран, но сам то и дело поглядывал на дверь, оставшуюся незапертой. Наконец не вытерпел и встал.
- Оставь, - громко окликнула его Шаран. Она казалась всецело поглощенной кормлением, но замечала все.
- Если придут не те, кого мы ждем, запор не защитит, - сказала персиянка.
Менекрат перевел дыхание и потрогал ребристую рукоять ножа, висевшего на поясе.
- Ты права.
Но он не смог больше сесть, вышел из дома и стал дожидаться своего слугу. Артембар не мог привести врагов... или мог? А вдруг юный перс приведет их против воли, будучи схвачен, - наведет на дом Менекрата слуг Атоссы?..
Шаран вышла к мужу спустя некоторое время: он услышал ее, только когда персиянка потеребила его за рукав.
- Что ты тут стоишь? Иди в дом!
Художник посмотрел на нее.
- Мальчишки все нет! Может, стоит уйти без него? У нас хватит...
Шаран схватила эллина за руку.
- Нет, нет, подождем еще! Город так велик, но найти то, что нужно, очень трудно! Очень трудно найти того, кому можно верить!
Менекрат рассмеялся.
- Вот это правда!
И тут они услышали цокот копыт по пыльной улочке. Менекрат резко насторожился.
- Иди в комнаты! Если что, может быть, ты успеешь выскользнуть вместе с сыном!
Персиянка, посчитав это разумным, выполнила приказ. Менекрат быстро обернулся и успел увидеть, как мелькнула в дверях линялая красная юбка. А если она и вправду сейчас улизнет через заднюю дверь, прихватив Элефтерая?..
Но тут он увидел гостей, и ощутил огромное облегчение. Вернее сказать, еще раньше, чем увидеть, Менекрат услышал: Артембар окликнул его с высоты.
Мальчишка Бхаяшии, которому было не то одиннадцать, не то двенадцать лет, - Менекрат не знал, сколько именно, - сидел верхом на кауром жеребце, побалтывая ногами.
- Господин, я вернулся!
Второго коня вел в поводу его спутник, перс самого обыкновенного вида, разве что очень заросший. Лошадь была запряжена в подводу, которая поскрипывала, уже чем-то нагруженная.
Артембар спрыгнул с коня.
- Я достал лошадей с повозкой и человека, который нас проводит! - подбоченившись, гордо объявил юный слуга.
Менекрату, молча переводившему взгляд с Артембара на его спутника, хотелось то поблагодарить мальчишку от всей души, то разбранить. Что за проходимца он притащил в их дом, и что тот везет в своей телеге?
Менекрат посмотрел на небо и поежился: солнце заходило, и стало зябко.
- Кто этот человек и куда он предлагает нас проводить? Что у него там спрятано? - спросил художник, показывая на телегу.
- Шерсть и хлопок. Это торговец, - объяснил Артембар. - Он сейчас едет на юг, в порт, и согласился подвезти тебя, господин, если ты ему заплатишь своим серебром!
- Ты ему сказал, что у меня...
Менекрат чуть не задохнулся от гнева; но придержал язык. Артембар еще мальчик, и сделал лучшее, на что был способен!
Этот перс, с такой легкостью согласившийся помочь неизвестному ионийцу, - называвший себя торговцем, едущим к морю, и притом не имевший никакой охраны, - был донельзя подозрителен. Однако выбирать не приходилось. Менекрат быстро оглянулся, вспомнив о своей семье.
Эллин ощутил мгновенный тошнотный страх: вдруг Шаран с ребенком уже нет. Но та, в своем выцветшем красном платье и платке, подвязанном на затылке, стояла на пороге и всматривалась в то, что происходит между ее мужем и гостем. Ребенок лежал у Шаран на плече: Менекрат разглядел Элефтерая, только когда заметил, что персиянка поглаживает красно-бурый сверток по головке и по спинке. При этом бывшая рабыня Бхаяшии не отрывала глаз от чужака.
Менекрат сложил руки на груди: ему захотелось притронуться к ножу, но делать этого на глазах у проводника не следовало.
- Сколько ты хочешь с меня? - спросил иониец.
Перс посмотрел на него из-под кустистых бровей и поднял три пальца.
- Серебро Дараявауша, - сказал он.
- Три царских сикля? - спросил Менекрат.
У них с Шаран было восемь серебряных монет. Эллин не знал, дорого просит проводник или нет, но заподозрил, что очень дорого.
И это неожиданно успокоило скульптора. Будь этот торговец подсылом, он запросил бы меньше... хотя ни за что ручаться было нельзя.
Обернувшись к жене, Менекрат поманил ее. Шаран подошла, неслышно ступая: хотя была тяжеловата, еще и поправилась после родов.
- Соглашаться нам, как ты думаешь? - спросил художник.
- Соглашаться, - тут же ответила персиянка. - Разве мы можем найти другую помощь?
Эллин опустил голову и на несколько мгновений замолчал. Потом посмотрел на Артембара.
- Мы едем! Помоги уложить вещи на телегу!
Артембар кивнул и хотел уже прошмыгнуть мимо, в дом, но Менекрат остановил его. Обхватил одной рукой за плечи и прижал к себе, растрепав черные вихры.
- Ты молодчина!
Юный перс ответил широкой улыбкой и убежал. Менекрат пошел за слугой, про себя сознавая, что несмотря на все превосходные качества мальчика, оборотистость и преданность, все равно не может поверить ему.
Заставив себя отбросить сомнения, эллин вместе с женой и Артембаром перенес их пожитки в повозку.
Потом скульптор подсадил жену в подводу. Отдернув прикрывающую товар дерюгу, Шаран удобно уселась среди мягких тюков. Помяв те, что лежали ближе, она потерла нос и посмотрела в глаза мужу.
- Это шерсть. Крашеная, пахнет конской мочой и корой крушины, - сказала Шаран по-гречески.
Он кивнул. Улыбнулся и подал жене сына.
Потом Артембар подсадил хозяина на второго коня, и художник велел мальчику забраться в повозку к жене. Успел шепнуть слуге, что даст ему сикль за все старания.
- Трогай, - приказал эллин проводнику.
Тот хлестнул свою лошадку, и повозка покатила. Менекрат ехал следом на втором кауром жеребце: он бросил взгляд на дверь и заметил, что та осталась приотворенной. Но потом эллин только рассмеялся, махнув рукой.
Он распахнул свой голубой плащ, из хорошей крашеной шерсти, и погладил рукоять ножа. Потом, перестав улыбаться, Менекрат уперся взглядом в сутулую спину странного торговца.
"Даже если он тот, за кого себя выдает, в дороге на нас, едущих без защиты, почти наверняка нападут грабители. Как умирать, разница будет невелика!"

К удивлению эллина, из города их выпустили свободно. Может, стража в закатный час просто дремала... или просто они пропускали слишком много проезжающих, а насчет Менекрата указаний не получили?.. Или не разглядели в нем чужестранца? Сам Менекрат ни разу не раскрыл рта: со стражниками объяснялся их проводник.
Когда Сузы остались позади, грудь эллина опять стеснила тревога. Темнело быстро, и становилось ясно, что скоро придется заночевать в поле.
Менекрат посмотрел на жену, сидевшую в телеге поджав ноги. Шаран баюкала ребенка, напевая заунывную степную песню.
Художника укололо внезапное осознание, что персиянка успела нацепить подаренные им серьги его собственной работы. Два женских изображения, два голубых профиля, покачивались по сторонам ее лица и бликовали.
Что это, женское малоумие или тщеславие? Или какой-то расчет?..
Менекрат снова махнул рукой и промолчал.

Когда огни Суз исчезли из виду, еще до самой темноты, они расположились на ночлег. Эллин сомневался, запалить ли костер... потом решил, что нужно развести огонь и назначить часового. Караулить его жену с сыном и поклажу могли только он и Артембар.
Мальчик сразу согласился: и тогда Менекрат велел слуге лечь и уснуть. Сам он постережет своих спутников в самые темные часы, пока Артембар отдыхает. Потом мальчик сменит его.
Артембар уснул почти мгновенно - а эллину так и так не спалось. Он ворошил в костре палкой лепешки сухого навоза, которые они везли с собой как топливо, и смотрел на Шаран и Элефтерая. Персиянка уснула у огня, для тепла... и ради божественной защиты. Хотя на телеге женщине с ребенком было бы безопасней.
На телеге спал проводник, торговец, который не сказал с эллином и двух слов за всю дорогу. Менекрат до сих пор не знал даже его имени.
Когда небо начало сереть, эллин потряс за плечо Артембара. Мальчишка промычал что-то сквозь сон и отмахнулся; но тут же сел и распахнул глаза, свежий и бодрый.
- Господин?..
- Постереги их, - приказал Менекрат, указывая на свою семью. - Я ложусь спать.
Укладываясь и укрываясь плащом, эллин посмотрел на жену. Шаран ночью просыпалась, покормить и перепеленать ребенка, но сейчас оба снова беспробудно спали.
Мучительно не хотелось оставить их без присмотра, закрыть глаза даже на миг!
Последним, что видел грек перед тем, как уснуть, был Артембар. Мальчик встал над его женой во весь небольшой рост и, озираясь по сторонам, похлопывал себя хворостиной по исцарапанным колючками голым икрам, над которыми он высоко закатал штаны.

Проснулся Менекрат от дрожания земли: от топота множества копыт. Он вскочил, хватаясь за свой нож, который никак не нащупывался под плащом.
И тут увидел, что они окружены. Менекрата и его домочадцев взяли в кольцо всадники богатого вида - одетые на первый взгляд непритязательно: но эллин различил и цветную вышивку, и дорогую упряжь, и отличное оружие. Руки персов лежали на рукоятях изогнутых мечей.
- Кто вы такие? - спросил один из них, по-видимому, старший.
Узнал ионийца, подумал Менекрат.
Он открыл рот, но не знал, что сказать. Он даже не видел из-за спин этих воинов, куда запропастился их проводник.
Художник уже приготовился к худшему; но тут вдруг вперед снова выскочил Артембар. Юный перс зачастил что-то, показывая на своего хозяина. Эллин разобрал имя "Бхаяшия".
Всадники изумленно зашептались; а потом старший вдруг приказал Менекрату:
- Покажи спину.
Менекрат даже не успел ничего подумать. Закрыв глаза от унижения и сжав зубы, вольноотпущенник повернулся к персам спиной; и услужливый Артембар сам задрал ему на голову плащ и рубашку.
Ожидая решения своей участи, Менекрат готов был умереть: не от страха, а от стыда. Но тут начальник отряда сказал:
- Хватит. Мы видели.
Артембар одернул и расправил одежду господина. А потом забежал вперед и быстро проговорил:
- Это караванщики, и они следуют на юг, к морю! Они возьмут нас с собой и будут охранять!
- Почему?.. - вырвалось у несчастного пленника.
- Во имя света и правды бога, - ответил Артембар.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 04 сен 2015, 21:48

Глава 106

Уезжать следовало как можно скорее, это понимала и Шаран: теперь некому было заслонить их от Атоссы. "Наверняка царица уже дозналась, что Бхаяшия продает или раздаривает изделия моей работы, - думал Менекрат. - Мою руку Атосса угадает сразу!"
Это сознание было сродни жертвенному восторгу воина, который предвосхищает свою последнюю главную битву. Но сейчас Менекрат не мог гибнуть.
- Нам нужна лошадь. Две лошади и повозка, - сказал грек жене. - Только где их нанять?
Шаран уже вытерла слезы и думала, наморщив лоб.
- Артембар, ты достанешь для нас лошадей? - сказала она вдруг, повернувшись к юному слуге, который незамеченным возник в дверях.
Менекрат даже не вспомнил о нем; а испуганный мальчик, удостоенный вниманием теперешней хозяйки, заулыбался и шагнул вперед.
- Да, госпожа, я достану лошадей и повозку, - сказал Артембар. - Я буду служить чем могу, если вы возьмете меня с собой!
Менекрат, державший на руках сына, ошеломленно смотрел на обоих персов.
- Взять с собой? - повторил он.
- А как же еще? - воскликнула Шаран. - Куда Артембар пойдет без нас?
Менекрат усмехнулся.
- Думаю, он нашел бы, куда пойти без нас! Но ты хорошо придумала, - сказал эллин. - Взять его с собой будет лучше всего.
Он посмотрел на Артембара. Мальчик потирал одной грязной босой ступней вторую ногу и то опускал, то снова вскидывал на Менекрата черные глаза, полные надежды.
- Мы возьмем тебя, если ты достанешь нам, на чем ехать, - сказал скульптор.
Артембар знал город лучше Менекрата, успев обегать все Сузы за то время, что они жили здесь. И мальчик горячо кивнул.
- Я скоро вернусь, господин, и приведу лошадей и возницу!
Художник так и дернулся к двери.
- Возницу? Может, мне лучше пойти с тобой?..
Шаран вцепилась мужу в плащ.
- Нет, не ходи! Не бросай меня одну!..
Ее расширенные глаза вдруг напомнили эллину царицу Атоссу. Он двинул плечом, высвобождаясь, и кивнул.
- Хорошо, мы с тобой займемся сборами.
Шаран уже сновала по комнате, увязывая свои платья и нижние рубашки. Пусть грубые и серые: зато лен почти не снашивался. Выбежав в сад, сдернула с веревки еще не просохшие детские пеленки. Была осень, и в волглом воздухе белье просыхало плохо.
Вернувшись в дом, персиянка стала собирать свои драгоценности, подарки мужа: ее глаза ярко блестели. Таких бронзовых серег, с голубыми эмалевыми вставками в виде женских лиц, которые словно бы переглядывались, качаясь в ее ушах, не было даже у государыни. И пояса с пряжкой в виде многорукого Савитара, солнечного бога индов!
Пока Шаран складывала свои сокровища, Менекрат успел собрать инструменты: резцы, молоток, клещи и маленький переносной горн. Ему вернули все его старые орудия и подарили новые. Одежды у эллина было гораздо меньше, чем у жены; и раньше, чем она управилась, художник собрал еды в дорогу - все тех же ячменных лепешек, изюма, орехов, полоски вяленого мяса.
Артембара все не было. Когда хозяева опустошили дом и сложили свои узлы в одном углу, Шаран села и взяла ребенка. Элефтерай просил есть.
Менекрат сел напротив жены и стиснул руки на коленях. Эллин молчал, не желая отвлекать и пугать Шаран, но сам то и дело поглядывал на дверь, оставшуюся незапертой. Наконец не вытерпел и встал.
- Оставь, - громко окликнула его Шаран. Она казалась всецело поглощенной кормлением, но замечала все.
- Если придут не те, кого мы ждем, запор не защитит, - сказала персиянка.
Менекрат перевел дыхание и потрогал ребристую рукоять ножа, висевшего на поясе.
- Ты права.
Но он не смог больше сесть, вышел из дома и стал дожидаться своего слугу. Артембар не мог привести врагов... или мог? А вдруг юный перс приведет их против воли, будучи схвачен, - наведет на дом Менекрата слуг Атоссы?..
Шаран вышла к мужу спустя некоторое время: он услышал ее, только когда персиянка потеребила его за рукав.
- Что ты тут стоишь? Иди в дом!
Художник посмотрел на нее.
- Мальчишки все нет! Может, стоит уйти без него? У нас хватит...
Шаран схватила эллина за руку.
- Нет, нет, подождем еще! Город так велик, но найти то, что нужно, очень трудно! Очень трудно найти того, кому можно верить!
Менекрат рассмеялся.
- Вот это правда!
И тут они услышали цокот копыт по пыльной улочке. Менекрат резко насторожился.
- Иди в комнаты! Если что, может быть, ты успеешь выскользнуть вместе с сыном!
Персиянка, посчитав это разумным, выполнила приказ. Менекрат быстро обернулся и успел увидеть, как мелькнула в дверях линялая красная юбка. А если она и вправду сейчас улизнет через заднюю дверь, прихватив Элефтерая?..
Но тут он увидел гостей, и ощутил огромное облегчение. Вернее сказать, еще раньше, чем увидеть, Менекрат услышал: Артембар окликнул его с высоты.
Мальчишка Бхаяшии, которому было не то одиннадцать, не то двенадцать лет, - Менекрат не знал, сколько именно, - сидел верхом на кауром жеребце, побалтывая ногами.
- Господин, я вернулся!
Второго коня вел в поводу его спутник, перс самого обыкновенного вида, разве что очень заросший. Лошадь была запряжена в подводу, которая поскрипывала, уже чем-то нагруженная.
Артембар спрыгнул с коня.
- Я достал лошадей с повозкой и человека, который нас проводит! - подбоченившись, гордо объявил юный слуга.
Менекрату, молча переводившему взгляд с Артембара на его спутника, хотелось то поблагодарить мальчишку от всей души, то разбранить. Что за проходимца он притащил в их дом, и что тот везет в своей телеге?
Менекрат посмотрел на небо и поежился: солнце заходило, и стало зябко.
- Кто этот человек и куда он предлагает нас проводить? Что у него там спрятано? - спросил художник, показывая на телегу.
- Шерсть и хлопок. Это торговец, - объяснил Артембар. - Он сейчас едет на юг, в порт, и согласился подвезти тебя, господин, если ты ему заплатишь своим серебром!
- Ты ему сказал, что у меня...
Менекрат чуть не задохнулся от гнева; но придержал язык. Артембар еще мальчик, и сделал лучшее, на что был способен!
Этот перс, с такой легкостью согласившийся помочь неизвестному ионийцу, - называвший себя торговцем, едущим к морю, и притом не имевший никакой охраны, - был донельзя подозрителен. Однако выбирать не приходилось. Менекрат быстро оглянулся, вспомнив о своей семье.
Эллин ощутил мгновенный тошнотный страх: вдруг Шаран с ребенком уже нет. Но та, в своем выцветшем красном платье и платке, подвязанном на затылке, стояла на пороге и всматривалась в то, что происходит между ее мужем и гостем. Ребенок лежал у Шаран на плече: Менекрат разглядел Элефтерая, только когда заметил, что персиянка поглаживает красно-бурый сверток по головке и по спинке. При этом бывшая рабыня Бхаяшии не отрывала глаз от чужака.
Менекрат сложил руки на груди: ему захотелось притронуться к ножу, но делать этого на глазах у проводника не следовало.
- Сколько ты хочешь с меня? - спросил иониец.
Перс посмотрел на него из-под кустистых бровей и поднял три пальца.
- Серебро Дараявауша, - сказал он.
- Три царских сикля? - спросил Менекрат.
У них с Шаран было восемь серебряных монет. Эллин не знал, дорого просит проводник или нет, но заподозрил, что очень дорого.
И это неожиданно успокоило скульптора. Будь этот торговец подсылом, он запросил бы меньше... хотя ни за что ручаться было нельзя.
Обернувшись к жене, Менекрат поманил ее. Шаран подошла, неслышно ступая: хотя была тяжеловата, еще и поправилась после родов.
- Соглашаться нам, как ты думаешь? - спросил художник.
- Соглашаться, - тут же ответила персиянка. - Разве мы можем найти другую помощь?
Эллин опустил голову и на несколько мгновений замолчал. Потом посмотрел на Артембара.
- Мы едем! Помоги уложить вещи на телегу!
Артембар кивнул и хотел уже прошмыгнуть мимо, в дом, но Менекрат остановил его. Обхватил одной рукой за плечи и прижал к себе, растрепав черные вихры.
- Ты молодчина!
Юный перс ответил широкой улыбкой и убежал. Менекрат пошел за слугой, про себя сознавая, что несмотря на все превосходные качества мальчика, оборотистость и преданность, все равно не может поверить ему.
Заставив себя отбросить сомнения, эллин вместе с женой и Артембаром перенес их пожитки в повозку.
Потом скульптор подсадил жену в подводу. Отдернув прикрывающую товар дерюгу, Шаран удобно уселась среди мягких тюков. Помяв те, что лежали ближе, она потерла нос и посмотрела в глаза мужу.
- Это шерсть. Крашеная, пахнет конской мочой и корой крушины, - сказала Шаран по-гречески.
Он кивнул. Улыбнулся и подал жене сына.
Потом Артембар подсадил хозяина на второго коня, и художник велел мальчику забраться в повозку к жене. Успел шепнуть слуге, что даст ему сикль за все старания.
- Трогай, - приказал эллин проводнику.
Тот хлестнул свою лошадку, и повозка покатила. Менекрат ехал следом на втором кауром жеребце: он бросил взгляд на дверь и заметил, что та осталась приотворенной. Но потом эллин только рассмеялся, махнув рукой.
Он распахнул свой голубой плащ, из хорошей крашеной шерсти, и погладил рукоять ножа. Потом, перестав улыбаться, Менекрат уперся взглядом в сутулую спину странного торговца.
"Даже если он тот, за кого себя выдает, в дороге на нас, едущих без защиты, почти наверняка нападут грабители. Как умирать, разница будет невелика!"

К удивлению эллина, из города их выпустили свободно. Может, стража в закатный час просто дремала... или просто они пропускали слишком много проезжающих, а насчет Менекрата указаний не получили?.. Или не разглядели в нем чужестранца? Сам Менекрат ни разу не раскрыл рта: со стражниками объяснялся их проводник.
Когда Сузы остались позади, грудь эллина опять стеснила тревога. Темнело быстро, и становилось ясно, что скоро придется заночевать в поле.
Менекрат посмотрел на жену, сидевшую в телеге поджав ноги. Шаран баюкала ребенка, напевая заунывную степную песню.
Художника укололо внезапное осознание, что персиянка успела нацепить подаренные им серьги его собственной работы. Два женских изображения, два голубых профиля, покачивались по сторонам ее лица и бликовали.
Что это, женское малоумие или тщеславие? Или какой-то расчет?..
Менекрат снова махнул рукой и промолчал.

Когда огни Суз исчезли из виду, еще до самой темноты, они расположились на ночлег. Эллин сомневался, запалить ли костер... потом решил, что нужно развести огонь и назначить часового. Караулить его жену с сыном и поклажу могли только он и Артембар.
Мальчик сразу согласился: и тогда Менекрат велел слуге лечь и уснуть. Сам он постережет своих спутников в самые темные часы, пока Артембар отдыхает. Потом мальчик сменит его.
Артембар уснул почти мгновенно - а эллину так и так не спалось. Он ворошил в костре палкой лепешки сухого навоза, которые они везли с собой как топливо, и смотрел на Шаран и Элефтерая. Персиянка уснула у огня, для тепла... и ради божественной защиты. Хотя на телеге женщине с ребенком было бы безопасней.
На телеге спал проводник, торговец, который не сказал с эллином и двух слов за всю дорогу. Менекрат до сих пор не знал даже его имени.
Когда небо начало сереть, эллин потряс за плечо Артембара. Мальчишка промычал что-то сквозь сон и отмахнулся; но тут же сел и распахнул глаза, свежий и бодрый.
- Господин?..
- Постереги их, - приказал Менекрат, указывая на свою семью. - Я ложусь спать.
Укладываясь и укрываясь плащом, эллин посмотрел на жену. Шаран ночью просыпалась, покормить и перепеленать ребенка, но сейчас оба снова беспробудно спали.
Мучительно не хотелось оставить их без присмотра, закрыть глаза даже на миг!
Последним, что видел грек перед тем, как уснуть, был Артембар. Мальчик встал над его женой во весь небольшой рост и, озираясь по сторонам, похлопывал себя хворостиной по исцарапанным колючками голым икрам, над которыми он высоко закатал штаны.

Проснулся Менекрат от дрожания земли: от топота множества копыт. Он вскочил, хватаясь за свой нож, который никак не нащупывался под плащом.
И тут увидел, что они окружены. Менекрата и его домочадцев взяли в кольцо всадники богатого вида - одетые на первый взгляд непритязательно: но эллин различил и цветную вышивку, и дорогую упряжь, и отличное оружие. Руки персов лежали на рукоятях изогнутых мечей.
- Кто вы такие? - спросил один из них, по-видимому, старший.
Узнал ионийца, подумал Менекрат.
Он открыл рот, но не знал, что сказать. Он даже не видел из-за спин этих воинов, куда запропастился их проводник.
Художник уже приготовился к худшему; но тут вдруг вперед снова выскочил Артембар. Юный перс зачастил что-то, показывая на своего хозяина. Эллин разобрал имя "Бхаяшия".
Всадники изумленно зашептались; а потом старший вдруг приказал Менекрату:
- Покажи спину.
Менекрат даже не успел ничего подумать. Закрыв глаза от унижения и сжав зубы, вольноотпущенник повернулся к персам спиной; и услужливый Артембар сам задрал ему на голову плащ и рубашку.
Ожидая решения своей участи, Менекрат готов был умереть: не от страха, а от стыда. Но тут начальник отряда сказал:
- Хватит. Мы видели.
Артембар одернул и расправил одежду господина. А потом забежал вперед и быстро проговорил:
- Это караванщики, и они следуют на юг, к морю! Они возьмут нас с собой и будут охранять!
- Почему?.. - вырвалось у несчастного пленника.
- Во имя света и правды бога, - ответил Артембар.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 08 сен 2015, 13:12

Глава 107

Проводник Менекрата сбежал и бросил весь свой воз. Когда это случилось, не мог сказать даже Артембар, который был часовым. Может быть, простой торговец испугался могущественных людей и поспешил спасти свой живот, бросив добро?
Это было вполне вероятно и даже неудивительно; но сомнения Менекрата насчет человека, приведенного Артембаром, многократно усилились.
Увидев такое дело и услышав разъяснения, начальник отряда, наткнувшегося на беглецов, долго смеялся. Менекрат с облегчением подумал - значит, эти караванщики и в самом деле нашли его случайно.
А потом предводитель персов вынес решение - если хозяин бросил товар, поделить его между всеми остальными. Предложил взять свою долю и Менекрату.
Иониец, никогда в жизни не бравший чужого, даже в рабстве, смутился и отказался, решительно помотав головой. Но тут вмешалась Шаран, которая стояла в стороне от мужчин.
- Конечно, это будет по справедливости! - сказала азиатка. - Разве проводник не обманул наше доверие, когда сбежал? Значит, он должен возместить нам убытки!
Предводитель персов снова засмеялся, услышав слова Шаран.
- У тебя умная жена, иониец. И грех бросать на дороге столько добра. Бери с этого воза, что тебе пригодится!
Менекрат подумал, что если сбежавший торговец и в самом деле наводчик, задерживаться им нельзя. Только эта мысль заставила скульптора подчиниться словам персов.
Он схватил с воза два тюка, какие поближе; а остальное проворно расхватали воины, привыкшие брать, что понравится, без всяких сомнений. Крашеную шерсть и хлопок персы разложили по телегам, которые охраняли; помимо своих туго набитых сумок. Телега сбежавшего проводника осталась пустой. Менекрат втайне надеялся обнаружить на дне что-нибудь особенно ценное; но не нашел ничего.
Эллин отдал добычу жене, и Шаран, убедившись, что в обоих тюках дешевая шерсть, крашенная в изжелта-бурый цвет, уселась на них, как на подушки.
После этого предводитель приказал трогать; и все подчинились. Менекрат и его семья оказались в середине: скульптор выругал себя, что не успел пристроиться в хвост, но теперь было поздно. Хотя эти люди и так не дали бы ему уйти.
Дальше дорога была однообразной и утомительной. В "городе лилий"* и его окрестностях, в долине полноводных рек Тигр и Хоасп, была не такая сушь, как на южных равнинах Персии; но погода в Сузах менялась столь же резко, и осенний холод мог неожиданно смениться изнурительной жарой. Через час после выступления солнце начало припекать, и молча пересиживавшая зной Шаран закуталась в свои покрывала, как в кокон. Теперь караванщикам уже не было дела, кто из них перс, кто эллин, раб или господин: они все превратились в людей, вынужденных держаться друг друга до конца многотрудного и опасного пути.
Эллин так и не узнал наверняка, кто взял его под свою защиту и по какой причине: вначале он побаивался лишний раз заговаривать с воинами, у которых слова, несомненно, не расходились с ударами. А потом спросить об этом стало и вовсе неловко. Менекрат знал, что дело в клейме, которым его пометил Бхаяшия: но чьи это враги, Атоссы или самого казненного царедворца, - а может, люди и вовсе сторонние, - художник так и не понял.
Обратный путь был во всем похож на путешествие, которое Менекрат проделал вместе с Тураи в свите Дария, - и намного тяжелее. Из-за Шаран и Элефтерая. Дария сопровождало множество женщин с детьми, к нуждам которых применялись все, - а беспокоить своих сильных спутников ради одной женщины с ребенком эллин не мог. Они двигались быстро и всего несколько раз останавливались в больших поселениях, где все получали возможность помыться и поспать в настоящей постели. Быстро пустели мешки и мехи с водой. Шаран держалась стойко, только заметно похудела; Артембар тоже не жаловался. А вот трехмесячный сын художника капризничал и, казалось, готов был заболеть. От морского ветра, который начал обдувать их после сухого воздуха севера, одежда отсыревала, а еда плесневела. Еды и воды не хватало, и у Шаран не хватало молока.
Менекрат ни за что не подверг бы своего ребенка этому путешествию, будь у него выбор. Он понимал, что должен каждый день благодарить судьбу за чудесное избавление: но слов благодарности у ионийца почти не осталось. Только усталость и тоска по родине.
Они с Шаран не только не спали вместе ни разу за всю дорогу, но даже почти не разговаривали. Оба понимали, как это может подействовать на множество мужчин, так давно терпящих лишения. На его жену воины избегали смотреть; но Менекрат не раз замечал взгляды, которые его спутники бросают на Артембара. Даже приказ старшего не всегда может удержать изголодавшихся мужчин. А у воинов соразмерно жестокости растет и похоть!
Однако бывших рабов не тронули до самого конца дороги. Когда у Менекрата вышли собственные съестные припасы, персы начали приглашать его к своему костру, от которого эллин всегда уносил половину скудного завтрака или ужина жене.
Менекрат еще раз убедился, что азиаты могут быть дисциплинированны не менее эллинов, - а власть, которая их дисциплинирует, в отличие от эллинских идей, есть власть всеобъемлющая и почти неоспоримая...
В порту эллину помогли договориться с корабельщиками, которые плыли в Ионию. Как раз снаряжались два таких корабля: должно быть, по договору с Поликсеной, которая, верно, так и не узнала, кто сделал ее царицей.
Менекрату нечем было расплатиться за места на корабле для себя и семьи. Но Масистр, сын Виштаспы, - так звали предводителя караванщиков, выручивших его, - со смехом сказал, что ионийцу будет достаточно отдать начальнику судна в уплату один из своих тюков с шерстью.
- Почему ты помог мне? - спросил Менекрат.
Теперь, перед прощанием, наконец можно было об этом заговорить.
Масистр надолго замолчал, точно сам не знал. А потом пригладил подстриженную черную бородку и раздумчиво ответил:
- Я в своей жизни слишком много грешил. Вот случай сделать доброе дело.
И азиат улыбнулся, заставив собеседника усомниться в своей серьезности, - темную, словно выдубленную, кожу лица прорезали морщинки.
А Менекрат с удивлением подумал: много грешил - что это значит? Так никогда не сказал бы ни один эллин!
Он закутался в плащ, спрятав под ним руки. Скульптора одолело смущение, как всегда, когда он чувствовал превосходство противника, которого не мог объяснить.
- А твои воины, твои товарищи? - спросил иониец. - Их ты как убедил взять меня? Они тоже много грешили?
Осанистый перс усмехнулся и сказал:
- Запомни - у простых воинов нет своей воли и желаний. То, что хорошо старшему, хорошо всем! Так и передай своей царице, когда увидишь ее.
Менекрат с удивлением осмыслил эти слова. Они прозвучали странно, но справедливо.
Он опустил голову.
- Я знаю, что ничем не смогу отблагодарить тебя за помощь, господин. Но, мне думается, ты уже получил свою награду!
Перс кивнул.
- Мы возьмем у тебя обоих коней, и заплатим за них тридцать серебряных сиклей, - неожиданно сказал он. - Нам нужны лошади - тебе деньги!
Художник благодарно поклонился. Менекрат узнал в дороге от своей жены, что три серебряных сикля, установленная законом пеня за малый телесный ущерб, были совсем небольшой платой проводнику и, скорее всего, означали обман. А взяв тридцать монет за пару лошадей, он очень продешевит. Но все равно - Масистр, сын Виштаспы, обошелся с ним очень великодушно.
Куда сам Масистр шлет свои товары и будет ли сопровождать их, Менекрат не узнал. Ионийский художник так и не понял, была ли его судьба цепью случайных столкновений - или кто-то вел его все время, от одной встречи к другой...
Когда они поднялись на корабль и Менекрат увидел, как пенится, расширяясь, серая полоска воды, отделяющая его от страны персов, он все еще не мог поверить в то, что с ним происходит. Недели, проведенные в дороге, уже почти не помнились.
Тут кто-то коснулся его локтя. Рядом встала Шаран: ее покрывало колыхалось поверх шапочки, под которую были убраны косы. Лицо осунулось и утратило свой здоровый цвет: и Менекрат понял, что все правда. Он наконец-то ехал домой.
- Сын уснул, кажется, он теперь здоров. Артембар сидит с ним, - сказала персиянка.
Менекрат улыбнулся и приобнял ее.
- Как мне повезло с этим мальчиком. Только не будет ли он несчастлив вдали от дома?
- Несчастлив? - удивленно повторила Шаран. - Он же с нами!
Менекрату так и вспомнились слова начальника персидского каравана - о простых людях, не имеющих своих желаний.
- В Египте у меня осталось богатство, - неожиданно сказал скульптор. - Талант золотом, зарытый на острове Пилак, где поминальный храм царицы Нитетис. Но я теперь совсем не хочу этого золота.
Он не увидел, как изменилось лицо Шаран при его словах.
- Ты мне ничего не сказал об этом, - произнесла персиянка.
Менекрат бросил на жену острый взгляд. Но сейчас ее лицо выражало только сожаление о несбыточном.
- Все равно тебе уже не получить этого золота, - сказала она.
Эллин вздохнул и кивнул. Можно ли упрекать бывшую невольницу за алчность?
Он долго смотрел на жену; его взгляд смягчился, когда стал взглядом художника.
- А ты не хотела бы сменить одежду? - вдруг спросил он. Менекрат уже представил, как Шаран выглядела бы, задрапированная в белый пеплос.
Шаран оглядела свое обтрепанное одеяние, когда-то бывшее красного цвета.
- Конечно, я хочу новую одежду, - сказала персиянка. - Разве ты можешь позволить жене ходить такой оборванкой?
Менекрат промолчал и подумал, что в Милете женится на ней по обычаю своей страны - и на свадьбу Шаран оденется по-эллински. Даже если это будет единственный раз, когда персиянка согласится облачиться в чужеземный наряд!
- Когда мы будем дома, царица Поликсена радушно примет нас, - сказал Менекрат. - У меня будет много работы, достойной моего искусства, которое еще увеличилось.
Скульптор улыбнулся: ни одна мысль не грела его так, как эта.
- Мы станем жить в довольстве, вот увидишь!
- Да, - сказала Шаран. Ее взгляд стал отсутствующим. - Если твоя царица будет благоразумна.

В море малыш Элефтерай снова захворал; но поправился. А потом и Артембар подхватил лихорадку: Менекрат и Шаран по очереди ухаживали за юным слугой. Все различия между ними перестали иметь значение... до тех пор, пока они вновь не ступят на твердую землю.
Увидев наконец белые стены, сады и рощи Милета, после трех лет разлуки с родиной, Менекрат заплакал. Он плакал и не стыдился этого. Шаран, тоже взволнованная до глубины души, стояла рядом с мужем, держа на руках дитя.
- Дай мне его, - сказал Менекрат, посмотрев на Элефтерая. Видя, что жена медлит, он протянул к сыну руки.
Шаран бережно подала мужу мальчика.
- Смотри, - эллин, подхватив сына подмышки, поднял его. - Это твоя земля!
Элефтерай вдруг заплакал и сильно брыкнулся; художник чуть не разжал руки. Еще миг, и ребенок, кувыркнувшись, полетел бы в воду! Подавив вскрик, отец отпрянул от борта и прижал мальчика к груди, укачивая его.
- Всесильный Зевс, что я творю!..
Шаран несколько мгновений смотрела на Менекрата, вся побелев. Только ввалившиеся глаза стали еще больше и чернее.
Потом ее рот открылся.
- Ты сейчас чуть не утопил его! - крикнула персиянка так, что на нее обернулись все, кто был на палубе.
- Да, - Менекрат тяжело дышал, на глазах опять были слезы. - Боги помутили мой разум!
Шаран, глядевшая на мужа едва ли не с ненавистью, шагнула к нему и выхватила сына из его ослабевших рук.
Азиатка отошла подальше. Менекрат, глядя на жену сквозь пелену, застлавшую глаза, увидел, как к ней подошел Артембар, и госпожа со слугой о чем-то зашептались.
Эллин отвернулся.

Но когда они сошли на берег, все раздоры были забыты: так велико было блаженство спасшихся. Менекрат не знал, куда он пойдет, узнает ли его кто-нибудь в Милете. Но скульптор не думал об этом. Он опустился на колени на мокрый песок, закрыв лицо руками. Этот песок и солнце, запах рыбы и прелых водорослей, ионийская речь, звучащая как песня моря, - в плену он помнил и любил все это любовью человека, навек утратившего родину. И вот он вернулся!..
Очнувшись, Менекрат встал и отряхнул колени. Эллин огляделся по сторонам - уже другим взглядом. Потом посмотрел на жену.
Пора было подумать о том, куда пойти и как доложить о себе властям. Как, в самом деле, примет своего друга царица Поликсена? Та, которую он оставил царевной, сестрой своего брата?..
И тут он услышал возглас:
- Экуеша!.. Неужели это ты?
Менекрат уставился на высокого, великолепного вельможу. Густо подведенные глаза, юбка-схенти и отягощенная драгоценностями обнаженная грудь выдавали в нем египтянина.
- Тураи! - воскликнул художник.
То, что последовало за этим, привело всех свидетелей в настоящее изумление. Египетский царедворец, разряженный и благоухающий как бог, бросился обнимать исхудалого грязного грека, одетого почти в лохмотья. Теперь оба плакали.
- Я думал, что увижу тебя только в царстве Осириса! - воскликнул Тураи.
Скульптор молча смотрел на него счастливыми глазами. Столь сильная радость могла убить.
- Зачем ты здесь? И кто ты здесь? - спросил Менекрат, когда смог говорить.
- Я принимаю товар по поручению ее величества... то есть царицы Поликсены. Я теперь ее советник, помимо прочего, ведающий торговлей с Персией, - объяснил бывший жрец.
Он улыбнулся.
- Я сказал моей госпоже, кого ей следует благодарить за дарованную ей власть. Будь уверен, мастер экуеша: Поликсена тебя не забыла и встретит как дорогого друга.
Менекрат кивнул, улыбаясь. Он не находил слов, которые могли бы выразить всю меру его счастья.
- Это моя жена и сын, - спохватившись, представил он царскому советнику свою семью.
Шаран низко поклонилась. Тураи учтиво наклонил голову в ответ.
- Я очень рад, что мой друг наконец обрел семью. Я всегда желал ему этого, - сказал египтянин.
Он помедлил, обведя спасенных взглядом черных, все примечающих глаз.
- А теперь вы поедете со мной во дворец, где будете гостями царицы.

* Такое название закрепилось за Сузами в древности.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 11 сен 2015, 12:08

Глава 108

Тураи распорядился, чтобы за Шаран и сыном художника прислали носилки. Положение скульптора и прежде было довольно щекотливым - и стало еще более сомнительным, когда он привез из Азии безродную жену.
Ремесленник, даже столь благородного занятия, не мог считаться приближенным царицы наравне со знатью, особенно среди стольких родовитых персов. Но было совершенно ясно, что жена Менекрата, кто бы она ни была и как бы ни была одета, не может идти пешком или въезжать в дворцовый сад в телеге.
- Ее величество умеет держать себя со всеми. Я и не думал, что эллинка обучится тонкостям дворцового обхождения, - сказал Тураи, когда они с Менекратом ехали верхом во дворец, впереди носилок Шаран.
- Ты величаешь ее титулом египетской царицы, - заметил художник, искоса взглянув на старого друга. Изменился ли египтянин на службе у Поликсены - или всегда был таким? Кажется, всегда!
- Я зову ее так, потому что она достойна этого титула. И единственная из женщин была достойна любви ее величества Нитетис, - ответил Тураи.
Потом египтянин вдруг помрачнел, точно кровавая тень прошлого затмила солнце.
- Моя царица приезжала в Ионию к своей наперснице и была убита здесь, в дворцовом саду. На другой же день после приезда. Поликсена была в огромном горе.
- Как! - воскликнул потрясенный Менекрат.
- Как - никто не видел. Бесконечно жаль, - жестко ответил побледневший египтянин. - Но у таких убийств почти никогда не находится свидетелей!
Он взглянул на художника.
- Ты не знал?
Менекрат мотнул головой.
Он отвернулся от Тураи, понимая, какие подозрения владеют сейчас его другом. Та же мысль не давала покоя и самому ионийцу. Если Нитетис убил ревнивый муж... он, Менекрат, всегда будет в глазах египтянина виновен гораздо более его царицы.
Но сейчас не время, чтобы считаться старыми обидами и искать виновных в давних смертях. Менекрат снова взглянул на Тураи и прочел в его глазах понимание. Тураи не простит своему другу экуеша то, что он сделал, но и не будет это припоминать.
Они молча доехали до дворца. Менекрат разглядывал клумбы, цветы на которых уже убила осень, ажурные беседки, посыпанные мелким белым песком дорожки, разветвлявшиеся в бесчисленных направлениях, и думал - где же именно погибла Нитетис, и как она погибла. Эта мысль угнездилась у него под сердцем, как гадюка в холодке под камнем.
- Я виновен... быть может, виновен, - прошептал он. - Но кто мог знать?
Скульптор заставил себя отбросить воспоминания. Менекрат оглянулся на носилки Шаран, и ему опять стало тепло.
Как же он счастлив, в сравнении со многими.
Когда иониец спешился и подошел к носилкам жены, он вновь улыбался. Помог Шаран с сыном на руках выйти наружу. Заглянув в огромные встревоженные глаза своей азиатки, поцеловал ее горячую щеку.
Не ожидавшая этого Шаран улыбнулась ему с растерянной нежностью. Менекрат пропустил ее вперед, все еще ощущая это блаженство обладания и единения. Вот его настоящая земная любовь!
Во дворце их сразу же повели мыться и переодеваться. Внизу гостей ждали несколько рабов-ионийцев и персидская служанка - для Шаран. Менекрат испытал ревность, увидев, какая радость просияла на лицах обеих женщин при встрече.
Один из слуг что-то сказал Тураи.
- Царица уже знает, что ты здесь. Она желает поужинать с тобой, когда ты приведешь себя в порядок, - предупредил египтянин Менекрата.
Художник кивнул.
- Я очень признателен нашей госпоже.
Менекрату пришлось вверить себя рукам царских слуг, должно быть, давно не соприкасавшихся с такой грязью. Он позволил рабам себя раздеть и услышал, как они усмехнулись при виде его спины.
Стыд окатил его горячей волной; а потом стало страшно. Скольким людям эти рабы растреплют о клейме Бхаяшии?..
Можно ли доверять рабам?
Его долго отскребали скребком с оливковым маслом, потом отмывали с натроном и какими-то ароматными мылящимися составами, которые были ему незнакомы.
- Кто во дворце готовит эти пасты? - спросил Менекрат, не совладав с любопытством. - "Космет" из Египта?
- Нет. Сама большая персидская госпожа, - ответил один из банщиков. - Госпожа Артазостра! Она искусница по этой части!
Менекрат очень удивился. Он вспомнил о вдове Филомена впервые за долгое время и подумал, какую же власть она имеет здесь. Ведь, кажется, они с Поликсеной очень дружны... почти так же, как Поликсена была с Нитетис?
После купания ему подстригли волосы и бороду, а также ногти, и принесли новый набедренник, новый белый хитон - и гиматий, как свободному и уважаемому человеку.
Некоторое время Менекрат любовался этой одеждой, предоставив банщикам переглядываться и думать что угодно. Потом он знаком велел себя одеть. На ногах у него завязали новые сандалии из мягкой кожи. Что скажет Шаран, когда впервые увидит его таким?..
Но прежде, чем с женой, он встретится с Поликсеной. Или царица пожелает пригласить Шаран к столу? А как же Элефтерай? И сколько человек увидит его за ужином во дворце?
Когда он вышел из купальни и направился туда, где должен был состояться ужин, почувствовал, как проголодался. Потом испытал недоумение.
Менекрату помнилось, что трапезные во дворце на первом этаже: и малая, и большой пиршественный зал. А его вели совсем в другом направлении!
Он очутился в зале с выходом на террасу, с полом в белую и черную клетку, посреди которого был устроен фонтан. Кажется, это место было ему также знакомо...
Но почему здесь никого нет? Где царица и остальные?
- Садись, господин. Сейчас подадут еду, - пригласил его раб, который сопровождал Менекрата. Светловолосый красивый раб, который был слугой Филомена, как вспомнил художник.
Менекрат поднял недоуменные глаза.
- Где... госпожа царица?
- Царица пожелала, чтобы ты сперва насытился, господин, - невозмутимо ответил прислужник. - Она хочет поговорить с тобой, когда тебя не будет отвлекать голод.
Менекрат кивнул.
- Понимаю... и благодарю.
Ему стало отчего-то неуютно под взглядом этого человека.
- Как тебя зовут? - спросил он.
- Эвмей, господин, - ответил светловолосый раб.
Менекрат кивнул и неловким жестом велел ему уйти. Эвмей повернулся и бесшумно скрылся.
Почти сразу другой слуга принес поднос с белыми лепешками, кусками холодной жареной гусятины в лимонном соусе, солеными оливками и листьями шпината. Была и вода в кувшине, подслащенная розовым маслом, но никакого вина.
Менекрат съел все, что было на подносе. Он готов был сыто вздохнуть и отодвинуться от стола... но почувствовал, что еще голоден. Как долго он не ел вволю!
И как там Шаран с сыном? А Артембар?
Он все же отодвинулся от стола и откинулся в кресле, на подушки. Но только попытался задуматься, как услышал, что кто-то идет.
Четкие легкие, но уверенные шаги могли принадлежать только царице. Менекрат встал так быстро, что уронил подушку.
Поликсена появилась в сопровождении другой женщины, столь же блистательно разодетой, как и она сама. На царице был серебристый ионический хитон, схваченный изумрудными застежками на локтях и плечах, и белый гиматий с каймой из круглых золотистых цветов. Менекрат приоткрыл рот, поняв, что эти цветки очень напоминают его клеймо-розетку!
Руки Поликсены украшали золотые браслеты странной формы, резко изогнутые, будто две молнии Зевса. Черные жесткие волосы царицы были заплетены в толстую косу, без всяких украшений, и перекинуты через плечо. Гость увидел седину, блестевшую будто серебряные нити в ее прическе.
Художник посмотрел в густо подведенные темные глаза коринфянки. Поликсена улыбалась, но ее глаза - нет.
- Хайре, дорогой, - сказала царица.
И Менекрат устремился к ней и обнял, раньше, чем понял, что делает. Поликсена крепко прижала к себе художника, и он изумился, как сильны ее руки. И все ее благоухающее тело было твердым как бронза, только груди полные и упругие!
Царица поцеловала гостя в зардевшуюся щеку.
- Я очень тебе рада, - сказала коринфянка. - И Артазостра тоже.
Менекрат отвлекся от царицы, вспомнив о ее спутнице. При живом муже скульптор видел эту персиянку всего один или два раза; но ошибиться не мог.
Теперь ее черные как ночь волосы были прикрыты шелком лишь частично, а у висков покачивались золотые подвески. Так же густо накрашенные, как у Поликсены, глаза пристально следили за гостем. Тот во второй раз едва сдержал изумление, увидев, что и на щеках Артазостры тоже голубые узоры.
Опомнившись, он низко поклонился обеим женщинам.
- Какая честь для меня!
Поликсена сделала гостю знак сесть. Сама села следом, и Артазостра тоже.
- Больше никого не будет, - сказала царица. - Только мы. С Тураи ты свидишься позже.
Она взглянула на свою подругу. Твердо, ласково и значительно; но Менекрату показалось, что во взгляде, которым обменялись эти женщины, промелькнуло какое-то безумие. Что же они пережили вместе, и что их связывает?..
Он скрыл свое смущение, опустив глаза; но затем взгляд его задержался на цветочном узоре, окаймлявшем гиматий царицы. Поликсена тут же заметила.
- Тебе знаком этот орнамент?
Теперь она больше не улыбалась. Менекрат вдруг понял, как себя чувствовали люди, которых приводили на суд этой женщины.
- Да, знаком, царица.
Поликсена едва заметно кивнула; потом хлопнула в ладоши.
- Рассказывай! И пусть нам наконец принесут сладости и вино.
Она снова улыбнулась, всего лишь на мгновение.
- Твоя жена и сын поели, вымылись и сейчас спят, твой слуга тоже. Потом я расспрошу и их.
Менекрат с облегчением улыбнулся и поблагодарил.
Принесли вино, и к нему изюм, сушеные абрикосы и финики; а еще медовые лепешки с миндалем и кунжутом. С наслаждением откусив лепешку и запив вином, Менекрат принялся рассказывать. Начал не с описания Атоссы и ее двора - об этом Поликсене, должно быть, давно в подробностях поведал Тураи. Менекрат перешел сразу к истории своего пленения.
Поликсена слушала очень внимательно, не упуская ни единого слова. А художник неожиданно почувствовал стеснение. Он рассказал, как провел больше полутора лет в плену, гораздо быстрее, чем думал. Что нового могла узнать царица Ионии из его рассказа? Историю каждой статуэтки, каждой пряжки, которые он сделал для великого евнуха?..
Поликсена неожиданно прервала Менекрата, подняв руку.
- Достаточно. Я вижу, что ты бедствовал меньше, чем можно было ожидать.
Менекрат покраснел, спеша досказать главное.
- Бхаяшию казнили, и мы с Шаран и Артембаром смогли бежать. Нам помогли случайные караванщики.
- Случайные?
Это Поликсену заинтересовало гораздо больше, чем другое. И Менекрат был вынужден в подробностях описать своих освободителей. Царица была разочарована, не разгадав в этом никакого заговора.
- Что ж, ты счастливец, Менекрат из Милета. Ты все-таки вернулся домой.
Менекрат впервые обратил пристальное внимание на свою собеседницу и задумался о ней. Да, он просил жену Дария за эту женщину; но его самого натолкнул на подобную мысль Тураи! Он бедствовал, терпел унижения - но куда меньшие, чем многие азиатские пленники. А Поликсена за эти несколько лет лишилась и обожаемого брата, и супруга, потеряв их одновременно! Менекрату не хотелось даже представлять, каково это - одной женщине нести на своих плечах заботы всех ионийцев...
Ему захотелось сказать коринфянке что-нибудь ободряющее, сочувственное. Но он вовремя понял, как неуместно это будет: по прошествии стольких лет соболезновать царственной женщине в столь великом горе.
Если не упоминать еще и о смерти Нитетис. Менекрат очень надеялся, что Поликсена не заподозрила об их короткой любви.
Трапеза окончилась в молчании. Поликсена ела мало, больше для приличия; Артазостра тоже. Хотя обычно персиянка, должно быть, любила поесть. Но сейчас ее гораздо сильнее занимал гость. Менекрату показалось, что дочь сатрапа Аршака его повесть заинтересовала больше, чем Поликсену.
Уж не знала ли ее семья бесславно погибшего евнуха Бхаяшию?.. Ведь Артазостра родом из большого и благородного сузского семейства!
Но, закончив есть, художник был больше не в силах думать. У него закрывались глаза от усталости.
Хозяйка заметила это раньше, чем Менекрат вынужден был нарушить приличия.
- Да ты совсем спишь! Идем-ка, я тебя провожу в постель.
Менекрат услышал отзвук шагов и ощутил теплое благоуханное дуновение; а потом неожиданно крепкая рука ухватила его под локоть. Он понял, что сама царица поднимает его из кресла.
- Прошу твое величество простить меня, - выговорил он.
Поликсена засмеялась: ее смех доносился точно сквозь воду.
- Давай, шагай! Отсюда недалеко!
Пока они шли по коридору, Менекрат стряхнул с себя сон и перестал опираться на руку царицы. Беспокойство за семью взбодрило его.
Поликсена остановилась у двойных дверей, которые вели, несомненно, в господскую спальню. Царица сама открыла дверь и показала внутрь.
- Видишь? Вот на кровати спит твоя жена с ребенком. А ваш мальчик лег рядом на полу. Я оставила им жаровни, сегодня прохладно.
При красноватом неровном свете, который давали угли, Менекрат разглядел черную голову жены на высоко взбитой вышитой подушке. Шаран, должно быть, никогда в жизни так не спала. К ее плечу прильнула пепельная головенка Элефтерая.
Артембар лежал у кровати на тюфяке, укрывшись до подбородка белым шерстяным одеялом. Чтобы лечь к жене, придется переступить через него, подумал Менекрат.
Он облегченно посмотрел на Поликсену.
- Ты так добра, госпожа!
Царица пожала ему локоть.
- Всех, кого я люблю, настигает внезапная смерть. Надеюсь, ты переживешь завтрашний день, - неожиданно сказала она.
Менекрата мороз подрал по коже от этих слов и от выражения ее глаз. Но он молча поклонился.
Войдя в спальню, эллин снял гиматий и разулся, стараясь не шуметь. Гиматий бросил на спинку кресла.
Взбираясь на кровать к жене, он чуть не споткнулся об Артембара; но тот не почувствовал. Шаран что-то жалобно пробормотала, когда муж погладил ее по волосам.
Менекрат устроился рядом с персиянкой и, укрывшись общим покрывалом, поцеловал сына.
- Все будет хорошо, - прошептал он своему малышу.
А потом заснул крепко и безмятежно. Угли в жаровнях тлели еще долго.

Эрин
Сообщения: 2063
Зарегистрирован: 04 май 2008, 10:39

Re: Иранское солнце Мемфиса: персидское завоевание Египта

Сообщение Эрин » 13 сен 2015, 15:03

Глава 109

Скульптор пережил завтрашний день, и много последующих дней под небом его покоренной Ионии протекло для него мирно и радостно. Менекрат прогостил во дворце недолго, а когда набрался сил после путешествия и почувствовал в себе смелость, попросил у царицы дозволения вернуться в свой покинутый дом при мастерской, который остался нетронутым. Поликсена не препятствовала - и, зная, что художнику с семьей совсем не на что жить, дала ему ссуду на первое время.
Менекрат обязался вернуть долг своими изделиями, и быстро покрыл его. Он был дорогим мастером, и скоро все нелицеприятные слухи, которые поползли о вернувшемся пленнике, сменились возросшим восхищением перед его искусством. Теперь он был не только скульптором, но и ювелиром-камнерезом. Скоро Менекрат принес жене то самое довольство, которого она жаждала.
Нрав Шаран смягчился от этой заботы, и эллин по-настоящему радовался на свою жену. Шаран согласилась обвенчаться с ним по обычаю Ионии, но потребовала, чтобы он объявил всем приглашенным, что по персидскому обычаю уже на ней женат.
- Не желаю, чтобы нашего сына позорили слухи, что он незаконный! - заявила персиянка.
И Менекрат с готовностью согласился на эту ложь. Он прекрасно понимал теперь, чего стоит доброе имя и как легко потерять его.
Шаран надела на свадьбу эллинский белый хитон, показав восхищенным и удивленным гостям округлость своих рук и плеч и полную, статную фигуру; но никогда больше не соглашалась на такую нескромность, вернувшись к своей азиатской одежде. И скульптор был совершенно этим удовлетворен.
Его жене нравилась жизнь затворницы - и он постарался подсластить эту жизнь, не скупясь на приятные мелочи, с афинской или персидской расточительностью. Шаран принимала эту заботу как должное: но Менекрат знал, что жена по-своему любит его больше всех.
Через полтора года после возвращения Шаран родила мужу второго сына, получившего имя Ликомед. Шаран взяла слово с мужа, что если следующей будет дочь, она назовет ее персидским именем. Иониец охотно согласился; но боги не спешили наградить их следующим ребенком.
Что ж, и этих двоих детей было достаточно. Менекрат никогда не стремился быть многодетным отцом, подобно азиатским горцам или спартанцам, рождавшим сыновей, чтобы отправлять их на бойню.
Менекрат был бы счастлив, если бы удалось хотя бы в одном из своих детей пробудить талант к ваянию. Но он знал, что одаренные художники рождаются намного реже воинов, и не роптал на неведомое будущее, уготованное Элефтераю и Ликомеду.
Однако вскоре после возвращения скульптор пережил большое разочарование. Он думал, что Поликсена захочет, чтобы теперь он изваял ее, как потрудился для Нитетис и Атоссы. А сделать статую царицы-воительницы, которой стала Поликсена, было бы для него бесценным подарком. Менекрат не раз наблюдал, как Поликсена управляется с мечом и копьем, и как скачет верхом.
Но эллинка твердо отказала художнику.
- Ты уже сделал для меня много больше, чем для Нитетис и Атоссы, - сказала царица Ионии. - А прославить себя я хочу не твоим талантом, а своим!
Кроме того, Поликсена не желала вновь соперничать с Атоссой. А если ее скульптура превзойдет изваяние персиянки красотой и величием, такого превосходства Атосса ей не простит.
И не статуя Поликсены, а статуя ее первого супруга - ее спартанца - должна была царить над Милетом, господствуя над умами и сердцами граждан города, как господствовала над умом и сердцем ее сына. Никострат рос под сенью плаща мраморного героя, окаменевшего в последнем рывке к недостижимой победе.
Поликсена понимала, что живой Ликандр был бы к Никострату добрее и сказал бы своему сыну другое, нежели то, что царевич читал в облике грозной отцовской статуи. Но что могла она изменить?..
Никострат продолжал враждовать с сыновьями Филомена. Со временем глухая, бессознательная детская вражда превратилась в сознательную, хотя такую же тайную. Никострат был достаточно умен, чтобы после первой стычки не задирать двоюродных братьев в открытую; у Дариона, подчинившего своему влиянию младшего Артаферна, тоже хватало ума оставаться в тени. А может, персидские царевичи были кем-то подучены.
Поликсена знала, что не найдет тех, кто подогревает вражду между детьми; да это и не имело смысла. Она могла сдерживать мальчишек лишь до тех пор, пока они не станут мужчинами. А потом их рассудит меч, а не матери...
Фрина, младшая и единственная единоутробная сестра Никострата, к радости матери, подружилась с маленькой египтянкой - дочерью Нитетис. Уджагорресент неоднократно пытался выкрасть дочь, как и уничтожить саму царицу Ионии, но сподвижники Поликсены предупреждали эти попытки. Одно из покушений предотвратил Тураи. Старый слуга Нитетис был убежден, что лучшей приемной матери у Ити-Тауи быть не может.
Еще до того, как окончился траур по Нитетис, царевны познакомились и начали играть вместе в свои разные куклы. Поликсену всегда восхищало, как быстро и естественно сходятся между собою девочки и девушки, - точно водяные лилии в пруду сплетаются листьями.
Ити-Тауи царица приохотила к тем же упражнениям и танцам, которыми занималась ее дочь. Поликсена не раз подсматривала из-за занавеси, как девочки самозабвенно кружатся вместе под музыку египетского флейтиста. А во время гимнастики Фрина, старшая и более сильная, поднимала за руки и раскачивала черноволосую меднокожую малышку: Ити-Тауи визжала от удовольствия. Они резвились и плавали наперегонки в выложенном мозаикой дворцовом бассейне - конечно, под охраной греческих стражников.
Артазостра помалкивала, видя эти забавы. А когда Поликсена спросила персиянку, что она думает о них, Артазостра сказала:
- Хорошо, что у меня нет дочерей.
И напомнила родственнице о том, что Никострату нужна невеста царской крови. Поликсена все сильнее сомневалась в том, что это должна быть египтянка, даже дочь ее подруги. Но все персидское ее сыну претило еще больше.
Когда Никострату исполнилось двенадцать лет, мать впервые заговорила с ним о помолвке.
Мальчик, уже почти юноша, пристально посмотрел на шестилетнюю малышку, которая как раз играла в мяч с Фриной у них перед глазами. А потом пожал плечами и равнодушно ответил:
- Хорошо, мама.
Глядя на своего единственного сына, Поликсена ощутила раскаяние. Пока юному спартанцу безразлично, кого прочат ему в жены, - у него достаточно других забот, более серьезных. А когда он подрастет и в нем по-настоящему заиграет кровь? А если он полюбит другую девушку - эллинку, как был предан его матери его отец?.. Ведь любить Никострат будет так же серьезно!
Но пока об этом слишком рано говорить.
И Поликсена огласила помолвку своего сына и Ити-Тауи. В честь этого события во дворце был устроен праздник.
В пиршественном зале накрыли столы - царица никогда не поощряла возлежания во время пиров, которое почти всегда заканчивалось развратом; как не допускала и обильных возлияний. Во всяком случае, там, где присутствовала она, госпожа дворца. И на этот праздник могли быть приглашены все царские дети.
Артазостра привела Дариона и Артаферна, которых с вызывающей пышностью нарядила в пурпурные шаровары и рубашки, расшитые золотом и каменьями так богато, что они стали почти негнущимися. Сама персидская княжна тоже оделась в пурпур и золото. Мать и сыновья, исполненные царственного достоинства и окруженные стражниками-персами, своим видом внушали трепет всем собравшимся, как бы высоко те ни стояли.
Поликсена оделась по-эллински, хотя тоже богато: она надела украшения работы Менекрата, которые художник недавно преподнес ей. А ее сын, которому посвящалось сегодняшнее торжество, презрел какие бы то ни было украшения. Он надел белый тонкий хитон и новые сандалии: и только.
Ити-Тауи была одета в белый калазирис на тонких бретельках. Волосы у дочери Нитетис, после того, как ей перестали обривать головку, отросли до подбородка: и уже теперь в девочке угадывалась утонченная красота матери.
Маленькая царевна смущенно теребила венок из анемонов, который надели ей на шею, и на ее медно-смуглом личике проступал румянец. Она уже знала, что она невеста.
Никострат, который был выше девочки почти на две головы, держался с полным спокойствием. И когда забили в тамбурины, призывая всех ко вниманию, он даже не вздрогнул. Молча взял за руку Ити-Тауи, будто младшую сестренку; и, встретив испуганный взгляд черных глаз, улыбнулся девочке.
Поликсена встала с места, и спины всех придворных согнулись в поклонах.
Властительница Ионии обвела всех взглядом - и громко, стараясь, чтобы голос не дрогнул, объявила, что отныне ее сын и наследник, царевич Никострат, обручен с дочерью великой царицы Нитетис, царевной Ити-Тауи. После этого вперед выступили жрецы и под рукоплескания и приветственные возгласы осыпали детей зерном и финиками, как на брачной церемонии.
Поликсену приятно изумило поведение сына. Когда обряд свершился, Никострат повернул к себе свою маленькую невесту и, наклонившись, поцеловал ее в лоб. Потом подвел девочку за руку к своей матери и сам преклонил колени перед царицей.
Коринфянка со слезами гордости обняла мальчика. В этот миг матерью и сыном восторгались все в зале, считая и персов.
Дарион, не отрывавший глаз от Никострата и его невесты, что-то шепнул Артаферну: ноздри юного азиата дрогнули от презрения.
Но тут Артазостра шикнула на обоих, и царевичи виновато опустили головы.
Персидская княжна посмотрела поверх их макушек на Поликсену и улыбнулась радости подруги: она советовала Поликсене устроить этот брак от чистого сердца. Артазостра желала Никострату лучшего, на что этот храбрый и красивый мальчик мог притязать...
После этого гостям разрешили веселиться. Стали разносить кушанья, вина и сладости: все, чем могло порадовать желудок искусство греческих, египетских и азиатских поваров. Телятина, мясо кабана и антилопы; птица, начиненная яйцами и пряными травами; лимонные и острые соусы; горы фруктов, пироги и сыры. Выступали акробаты и танцовщики. Глотатели огня удивляли детей.
Никострат вскоре пробрался к матери, поглощенной разговором с одним из персидских военачальников, и тихо попросил разрешения уйти. Поликсена, немного разочарованная желанием сына, позволила это.
Никострат ушел: казалось, его нисколько не манили удовольствия вечера. Мать, проследившая взглядом за юным царевичем, заметила, что с ним пиршественный зал покинули и несколько верных товарищей, державшихся так же замкнуто, будто настороже.
Одиннадцатилетний Дарион, увидев поведение соперника, рассмеялся. Он, его брат и их приятели остались веселиться со старшими.
Тураи, сидевший поодаль рядом с Менекратом, заметил выражение лица царицы. Она вдруг показалась ему потерянной, точно одна среди всех этих веселящихся людей не могла найти себе места. Или точно Поликсена внезапно забыла, зачем сюда пришла.
Египтянин встал, извинившись перед другом.
- Побудь со своей женой, мастер экуеша. А я побуду с царицей.
Шаран, приглашенная на пир вместе с мужем, недоуменно проводила взглядом царского советника. Персиянка увидела, как Тураи, подойдя к Поликсене, склонился к ней и заговорил. Потом взял ее за руку, и на лице Поликсены впервые появилась бледная улыбка.
- Что с ней? - спросила Шаран мужа.
Менекрат тоже наблюдал эту сцену.
- Кажется, я знаю, что с ней, - сказал художник. Но больше ничего не прибавил.

Тураи заговорил с Поликсеной по-египетски, и эллинка ответила на том же языке, благодарная ему за осмотрительность.
- Ты несчастна, царица? - спросил он.
Поликсена даже не подумала рассердиться на эту прямоту.
- Посмотри на детей, - сказала она, кивнув в сторону Ити-Тауи, которая, смеясь, заплетала Фрине золотистые косички. - Это сама юность, у них все впереди... а я вдруг почувствовала себя так, точно для меня все уже закончилось.
- Так рано? - мягко спросил египтянин.
Он взял ее за руку, и Поликсена слабо улыбнулась.
- Ты понимаешь меня, - сказала она. - Сегодня я обручила моего единственного сына... и вдруг я поняла, как давно меня саму не любил мужчина.
Она сказала это так просто, без тени смущения. Лицо Тураи осталось почтительным и невозмутимым: только, может быть, сделалось еще серьезнее обычного.
- Может быть, отойдем в сторону? - предложил советник царицы. - Я принесу твоему величеству вина.
- Да, - согласилась Поликсена. Она не глядела на египтянина, но когда встала с места, ее впалые щеки зарумянились.
И персы, и эллины примолкли, когда царица с Тураи направились в дальний угол зала. Но они оставались на виду, и никто не мог сказать о них дурного.
- Принеси мне гранатового сока. Не хочу захмелеть, - сказала эллинка, когда Тураи усадил ее в кресло.
Египтянин коротко поклонился.
Он отлучился и скоро вернулся, неся на подносе два килика, наполненных темным соком, и небольшую гроздь черного винограда. Поставил поднос на столик между креслами.
Тураи сел, и Поликсена скользнула взглядом по его фигуре. Это был все еще ладный, сильный мужчина. Едва ли ему исполнилось больше сорока лет.
Египтянин слегка улыбался, но без всякой дерзости.
- Ты хочешь мне в чем-нибудь признаться, царица? - спросил он.
Поликсена сделала глоток сока.
- Да, хочу, - сказала она с неожиданной пылкостью. Сок потек по ее губе, и она слизнула кровавую каплю. - Но не в том, что ты думаешь! Хотя ты ведь не смеешь такого думать, не правда ли?
- Нет, разумеется, - ответил Тураи.
Он не сводил с нее глаз. Отпил из своего килика.
- Артазостра ненавидит меня, - сказала эллинка дрожащим голосом. - Она любит меня, любит и понимает мою душу больше всех женщин... но она ненавидит меня и уничтожит, если выдастся случай! Ты понимаешь?..
- Превосходно понимаю, моя царица, - ответил Тураи.
Поликсена закрыла глаза, опираясь лбом на руку.
- Когда-то давно, когда мой брат был еще жив... когда мы с ним были еще молоды... Филомен сказал мне, что Та-Кемет подобна огромной усыпальнице, в которой умирает любое новое начинание. А я сейчас вспоминаю твою страну и думаю, что в ней может найти упокоение самое мятущееся сердце.
Тураи помолчал.
- Да. Та-Кемет все еще такова.
Поликсена некоторое время сидела, потягивая свой напиток, потом поднялась. Тураи встал и, обойдя столик, оказался рядом. Он коснулся двумя пальцами ее талии.
Поликсена вскинула голову, и их лица оказались совсем близко.
- Твоему величеству ведомо, что я никогда не был женат и едва ли женюсь. Я ничем не связан, - тихо сказал египтянин. - Мою верность тебе ничто не поколеблет.
Поликсена улыбнулась. Как много можно сказать, умалчивая!
- Благодарю тебя, - ответила она. Обхватив египтянина за широкие плечи, она быстро поцеловала его в губы, опалив своим дыханием самое сердце. А потом торопливо ушла.

Ответить

Вернуться в «Проза»

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость