Текущее время: 24 июл 2017, 03:46

Часовой пояс: UTC + 1 час




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 16 ]  На страницу 1, 2  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 08 фев 2016, 20:26 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Дьявол и Город Крови

Часть первая:
"ТАМ ИЗБЫ ЖДУТ НА КУРЬИХ НОЖКАХ"

Вложение:
Дьявол_1.rar [500.34 KiB]
Скачиваний: 26


Цитата:
Внезапно предстала перед нею родная деревня…
Наступила весна, люди готовились к посевной. Она видела не полностью вспаханные поля, ребятишек, шныряющих по угорам и собирающих съестную траву, отощавших за зиму коров и свиней, и стаи грачей и воронья, выискивающих пару и собирающих червей из-под плуга.
Манька остановилась и присела на пенек, не решаясь идти дальше.
Ничем не могла она похвалиться, воротившись с позором. Холодная зима отрезвила ее самонадеянность, былое добродушие сменила озлобленность. Деньги закончились, одежда обветшала и износилась, она надсадно кашляла, кровь шла горлом, седые пряди состарили ее на два десятка лет. Мало кто узнал бы в ней прежнюю Маньку. Она уже догадывалась, отчего помолодел кузнец господин Упыреев, только не могла объяснить себе, как такое возможно.
Получалось, что она как бы крутилась вокруг да около деревни, не испытав своего дела — именно такой конец ей прочили.
Но она пока не сдалась. Голова на месте, руки-ноги целы — заработает. Даже просить научилась — мир не без добрых людей. И только здесь, в своей деревне, где ее знала каждая собака, она не хотела от людей ничего. Каждый хоть раз да напомнил о сиротской доле, попрекнул куском хлеба.
Крадучись, Манька проскользнула мимо деревни и обошла все места, в которых могла бы встретить знакомого человека, петляя по лесу и хоронясь от взглядов. Мысли ее были мрачные — и шла она, не разбирая дороги.
И незаметно для себя углубилась в глухие места…
Опускался вечер. Тени деревьев расползались, образуя сумрак. Голые стволы упирались вершинами в хмурое небо, под стать настроению, смыкаясь над головой густой кроной, ни один знакомый шум не доносился до ее уха. Лес о чем-то шептался, выдавая диким зверям ее присутствие.
Манька вдруг спохватилась, что становится темно. Она остановилась и оглянулась, вспоминая, с какой стороны пришла. Двинулась влево, через полчаса свернула вправо, но лес становился только гуще.
С земли, фыркая, с глухими хлопками крыльев поднялась и расселась на нижних ветвях стая черных крупных глухарей, пристально наблюдая за ней. Где-то в глубине, недалеко от нее, раздалось тявканье лисицы или волчьего выводка.
Манька замерла, облившись холодной испариной.
Заблудилась!
Раздался треск. Мимо, ломая сухостой, с вальяжным неспешным видом проплыл огромный лось. Заметив ее, остановился, повернув королевскую голову, сверкнул миндалинами влажных глаз, раздувая ноздри, и, не увидев опасности, скрылся за стволами. Звери ее не боялись. Они будто чего-то ждали, удивляясь наивным помыслам человека. который рискнул забраться так далеко — все животное царство люто ненавидело человека за свое вымирание.
Ни живая, ни мертвая от страха, Манька пожалела, что не осталась в деревне.
Ну, посмешила бы людей…
И так обидно ей стало, что села она под елью и горько заплакала.
Трудно дался ей этот год. И хотела бы отказаться от задумки, но как открыть тайну железа. Боль от него не проходила. Как мельничные жернова молотило оно ее силу, и, стоило забыть о нем, три пары железной обуви разом оказывались на ногах, три посоха в руке, два железных каравая к животу прилипли, а один голову придавил.
«Ну почему? За что?» — думала она, вспоминая теплый голос, который убаюкивал когда-то на сон грядущий, обещая, что все в ее руках.

На ту пору Дьявол, отвлекшись от дел своих, заметил Маньку и удивленно почесал затылок. Шутка ли, самая богатая праведница государства, на которую без умиления взглянуть не мог даже он, потеряла из виду своего вола, который раздражал уже тем, что не имел уважения к хозяйке…
Он противно выругался, захлопнул книгу, где записывал имена избегших мучительной смерти во второй раз (коя, впрочем, последние пару тысяч лет была ему без особой надобности), собрался с мест космической долготы и ширины в одной точке, вкрадчиво заглядывая болезной в глаза, будто не надеялся, что она его увидит.
— Что плачешь, красная девица? С дуру в лес пошла, али имеешь на сей счет какое представление?
Манька вздрогнула и обрадовалась, услышав над собой голос, похожий на тот, о котором только что вспоминала, и расстроилась снова, заметив нематериальную основу незнакомца, но не сильно. Все же теперь в лесу она была не одна. А что нематериальный, может, и к лучшему — вдруг не слушает Благодетельницу?
И все же глаза ее округлились и брови удивленно поползли вверх.
Странный какой-то, да человек ли?!
И что делает здесь?
Выглядел незнакомец необычно и респектабельно. Черный плащ с откинутым капюшоном из мягкой струящейся ткани, который как будто волочился за ним и не заканчивался, пока она на него смотрела, обращаясь в пространство. Черные развевающиеся волосы, словно в них играл ветер, и опять, взгляд ее скользил по волосам и внезапно упирался во что-нибудь, так и не узрев конца. Лицо у незнакомца было смазанное и окутанное дымкой, точно она видела отражение через марево. Но глаза были здесь — а в них такая ночь, рядом с которой сумрак леса перестал бы пугать любого.
Но вид незнакомца был доброжелательный и сочувствующий. Он навис над нею, опираясь на красную трость. .
— И вы туда же! — Манька утерла слезы, вскочив и отступив на два шага, потрясенно разглядывая собеседника. — Я хотела нашей Благодетельнице показать себя, чтобы не искала мне беды, и вот нате, заблудилась!
— А зачем показывать? Думаешь, не налюбовалась тобой? — с недоумением поинтересовался незнакомец, снимая перчатки и пряча руки с лакированной тростью за спину. Держался незнакомец уверенно и важно.
Манька почувствовала себя неловко. Ясно, из богатых.
— Откуда?! Мне кажется, не имеет обо мне не малейшего представления! — воскликнула она сердито, горестно и с раздражением, отводя взгляд под ноги. — Рассказывает такое! Как наслушаются ее, все как оборотни становятся, так и норовят укусить… Но вы не думаете, я не такая, и зла никому не желаю.
— Ну, здрасте! — несогласно вскинулся незнакомец. — Твоя быль удивила бы меня, если бы не наблюдал за тобой сверху. Или… снизу, — он самодовольно и бессовестно ухмыльнулся, будто подглядывание было благовидным делом. — Внутренне содержание, знаешь ли, на стол не положишь и рукой не пощупаешь — для всех оно мутный омут, а из мерила, которым люди друг друга меряют, у тебя ни имущества, ни физических данных. Значит, правильно о тебе Благодетели отзываются, — красноречивым негодованием поставил он ее на место.
Спустя мгновение, заметив, как она открыла рот, пытаясь понять, о чем он только что сказал, он рассмеялся.
— Пришел человек за добром, а ты ему про справедливое распределение, про то, что завтра будет лучше, чем вчера… А добро где?!
Манька сникла. Без слов понятно, что именно ее он имел в виду.
Значит, слышит он радио...
И к Благодетельнице относился, как другие.
И все же, внутренне запротестовала. Чужое ей не надо, и пусть бы к ней Идеальная Женщина не приставала и языком не молола. Ведь не пришла, не посмотрела, не поговорила, а нос совала. Ее присутствие Манька угадывала кожей. И точно, планы начинали рушиться сразу же.
Незнакомец смягчился, стараясь выглядеть доброжелательно.
— Но не стоит об этом. Поверни назад, выйдешь снова в небольшое селение, — посоветовал он.
— Мне не в селение, будь оно трижды неладным! — в сердцах чертыхнулась Манька. -— Мне к Посреднице…
Она спрятала руки за спину, стараясь не выдать дрожь, которая появлялась в момент сильных волнений. Минутная слабость прошла, и теперь она снова была полна решимости завершить начатое. Вот и незнакомец облил ее презрением, обманувшись железом, а разве люди поступят по-другому? Она не сомневалась, что если доберется, дело быстро решится в ее пользу. Тогда никто не сказал бы обидного слова.
Она шмыгнула носом, всхлипнув и вздохнув горестно.
— … которая пропуски выписывает и внутренности смотрит!
— Эка ты хватила! — удивился незнакомец пуще прежнего. — А что у нее делать?
— Не вашего ума дело! — разозлилась Манька, решив, что никакой помощи не дождется. Не обидел, и то хорошо. Она высморкалась и поднялась, подбирая заплечный мешок с железом. Но таинственный незнакомец не замедлил с ответом, попеняв:
— Посредница и близко, и далеко. Я, например, могу отсюда любоваться ее. А видишь ли ты конец своего исхода так же ясно, как вижу я? — загадочно улыбнулся он.
Манька задумалась: конечно, а иначе стала бы искать способ доказать Радиоведущей добрые намерения?
— По серости и убогости возомнила себя невесть кем... — упрекнул незнакомец, но осуждение прозвучало, скорее, сочувствующе. — Ох, не зря летит по всей земле о тебе дурная весть от Помазанницы моей, ох, не зря! Легче всего обвинять белый свет, что нет в тебе света. Перед кем становиться собралась? Спустись с небес! На земле надо жить. А на земле у тебя голод, холод, глады и мор, — повторил он, точь-в-точь, как кузнец Упыреев.
Помазанница?
Маньку сдавил холод. Она почувствовала, как леденеет.
Подослали убить?
С них станется!
— Чем я вам не угодила?.. Да кто она такая, чтобы людей гноить?! — она угрожающе выставила посох между собой и незнакомцем. — Легко вам о свете рассуждать, а попробовали бы, как я… С железом да пешком. А вам все мало. Даже если сдохну, не успокоитесь, будете возводить напраслину.
— Если такая праведница, почему носишь его в котомке? — ехидно заметил незнакомец, уставившись на ее ноги. — Я смотрю, не утруждалась... Не Благодетельницу искала, себя показывала… Ну, как, рассмотрели? — криво усмехнувшись, съязвил он. — Она на царство взошла, и люди ей поклонились. Царица она! Царица Неба и Земли! А тебе? Кто принял правду твою?
Манька покраснела, проглотив обиду, подступившую к горлу.
И то правда, она уже месяц ходила в удобных кроссовках, после того, как смозолила пятку об железо. И везде, где была, никто ее не поддержал. Некоторые покатывались со смеху, некоторые удивлялись. Разве что старая женщина, которая оказались мудрее остальных. Поняв, куда она идет, бабушка посоветовала близко не подходить к Благодетельнице, пока железо не сносится, а потом снабдила узелком лечебной травы и завязала в узелок осиновые опилки, повесив оберег на шею. И помыла в бане, подставив спину, когда от усталости повалилась, а после долго гладила по волосам, пока не заснула, и когда заснула, постирала одежду и повесила сушить.
Но так просто не знала ее.
Манька ничего не ответила. И не раскаялась. Не показывала она себя. Сам бы попробовал поесть железо. Она попробовала — и осталась без зубов. Корни гнили и болели — впору на стену лезть. Она даже пилить наждаком его пробовала, да только без толку, железа не убывало, а прибывало.
Она зло поднялась и по мягкому мху пошла искать хоть какую-то тропу.
— Кто кроме меня мог бы помочь тебе в этом лесу? — прокричал незнакомец вдогонку.
Манька не обернулась.
Незнакомец был на стороне Благодетельницы, и слушать не станет. Плохая… да чем же плоха? Как можно нищету ставить в вину? Не сидит без дела, работает, а им разве докажешь? Лишь бы не платить. А сам-то… Ишь, какой холеный. Ему ли понять ее? Он не был сиротой, ему не жали сапоги, звери на него вряд ли нападут, так к чему выяснять правду, если у него уже есть правда, а ее предана осмеянию?
Через несколько шагов она остановилась, чутко прислушиваясь. Ночь становилась гуще: лес как будто уснул, кругом стало тихо-тихо, и Манька слушала биение своего сердца, дыхание, легкий хруст под ногами.
— Ты селение с востока или с запада обходила? — догнал ее незнакомец.
— С запада, — ответила Манька, припоминая дорогу. — Кажется… Не помню. Я реку не переходила, в лес свернула. Если спиной к реке встать, то да, я на запад шла. У нас с этой стороны леса глухие.
— Тогда нам сюда, — незнакомец ткнул пальцем в густые заросли.
Манька поморщилась: через такой ельник, пожалуй, не проберешься, а если зверь — не заметишь.
— Почему сюда? — подозрительно поинтересовалась она.
— Есть такая наука, без которой в лес лучше не соваться, — ответил незнакомец, раздвигая ветви. — Правильная ориентация называется. Муравейники и ветви на деревьях гуще с южной стороны, мох на деревьях растет с северной, солнце на востоке встает, на западе садится, а реки впадают в море…
— Не все! — отрезала Манька, помянув обманную реку недоброй мыслью. Если бы текла, как все реки, она уже поговорила бы с Благодетельницей и вернулась назад, рассказывая сельчанам, как хорошо ее приняли во дворце. Но река текла наоборот, и на обратном пути Манька не раз думала, куда она впадает.
— Все! — отрезал незнакомец. — А если ты об этой, — он махнул рукой в ту в сторону, куда направлял ее, — правильнее реки не сыщешь. А то, что ушла не туда, так это ты неправильно смотрела. Кому-то река течет так, кому-то так, а для третьего на месте стоит. Вот если бы вместо тебя была Мудрая Женщина …
Манька не поддержала разговор, залезая в чащу и натыкаясь на сучья. Шла она вслепую, зажмурив глаза. Какая разница, в какую сторону идти, если и так ясно, что заблудилась, никто искать не станет, а значит, надо идти, пока не выйдешь на поле или на ту же реку, и ей стоило поторопиться.
Незнакомец шагал следом, недовольный тем, что она уходит от правды.
— Конечно, я не против, если внутренности твои будут рассмотрены, — он забежал вперед и завис перед нею, осветив место вокруг. Не понять как, просто вдруг стали видны стволы вокруг, будто посветлело. — Даже рад... — ухмыльнулся он, очевидно представив ее разделанном виде. — Но помилуй, умереть можно здесь: мыло, веревка, подходящий сук — все есть! — широко развел он руками: — К чему такая спешка угодить в пространные места?
Манька резко остановилась, сердце болезненно сжалось.
Не об этом ли говорил кузнец господин Упыреев, когда приказывал не пугать Посредницу высказываниями о дурно пахнущих гнилостных отходах загаженных людей? Она прищурилась, вглядываясь в лицо незнакомца. По глупости или преднамеренно натолкнул он ее на размышления? Странно, что самой не пришло в голову. Как можно вынуть внутренности и не убить человека? Может, ведут ее как вола на заклание? Кузнец вот так же ухмылялся, намекая на Царствие Небесное, на скорую геенну и жертвенного агнца… Недоговаривал? Говорил о своем, зная, что она, о том, что он знает, ни сном, ни духом и не хватит ума, чтобы его понять?
И этот…
Она до боли сдавила посох в руке. Наверно, побледнела. Но ведь Благодетельница была доброй, ее любили! А разве полюбили бы злого человека? И так много рассказывала о себе, о своей мудрости, о добром расположении к народу. Может, странный полупрозрачный незнакомец — призрак еретика?
Просунув посох внутрь чащи, она пригнула хилые деревца к земле, освобождая проход: до Посредницы еще далеко, а когда встретятся, будет осторожной. И если незнакомец намекал на правду, то задорого она сложит голову.
— Мне все равно, — упавшим голосом произнесла Манька. — Дойду, там видно будет.
— Вообразила ты себе, что дорога будет легкая. Но ведь не электромагнитной волной полетишь, ногами потопаешь, в железо обутыми, — вкрадчиво произнес незнакомец. — Разве не устала? Стоит ли, Маня, продолжать твое путешествие, если конец один? К чему мучения твои? Вот сук... Вот веревка…
Манька стиснула зубы, стараясь не показать, что думает о том же. Характерная черта: не было рядом Благодетельницы, но старается выставить все так, будто он Благодетельницу любит, а она нет. И откуда столько желания угодить Идеальной Женщине? Она не претендовала ни на первое место, ни на второе, и не со зла искала ее — просто поговорить. Не было у незнакомца повода подозревать, будто бы она не искренна в своем намерении, но подозревает и пытается ударить побольнее.
В спину.
— Может, покажешь, как это делают? — процедила она сквозь зубы. — Я помогу намылить!
Незнакомец нелюбезного обхождения не ожидал: он поотстал, глядя ей вслед с неприязнью, потом нагнал, пристроившись сбоку.
Некоторое время продирались сквозь ельник молча.
Вскоре ельник закончился, и, к своей радости, Манька обнаружила заброшенную дорогу, поросшую травой и мхом, укрытую сухой хвоей и не сгнившими прошлогодними листьями. Она бы и не заметила — ночь выдалась темная, хоть глаз выколи, — но незнакомец стоял в колее, а деревья вокруг него раздвинулись, открывая чистую полосу неба с яркими звездами.
Сам незнакомец не светился, скорее наоборот, выглядел еще мрачнее, как пугающие образы на море-океане, от которых пробирала дрожь, но вокруг него, без видимой причины, ночная тьма рассеивалась.
— Фу-у! — отряхивая с плаща сучки, облегченно протянул он, будто вымотался не меньше.
Манька усмехнулась, вспомнив, как незнакомец забывал отгибать хилые ели, проплывая сквозь деревца, изображая на лице мучения. Его фантастическая способность удивила ее.
Не человек, а туда же!
Неловкое молчание затянулось.
Было темно, силуэты елей и полуголых лиственных деревьев то угрожающе надвигались со всех сторон, то отодвигались в отсвете незнакомца. Манька шла торопливо, насколько позволяло железо. Дорога постепенно становилась накатанной, а спустя час колеи, затопленные талой водой, стали глубокими и сделали ее непроходимой. Свернули на обочину и шли уже по едва оттаявшему краю. Глаза ее привыкли, теперь она видела дорогу достаточно ясно. А еще через час лес вдруг резко оборвался, открыв взору на противоположном краю поля спящую деревню, освещенную единичными уличными фонарями.
До рассвета было далеко, но первомайская ночь короткая. На земле еще лежала темень, а воздух уже наполнился голубоватыми рассветными сумерками. Небо стало светлым, звезды гасли одна за другой, и где-то над головой проснулись птицы, устроив раннюю перекличку.
Здесь страх оставил ее.
Манька с радостным видом обернулась к незнакомцу, чтобы поблагодарить.
Он опередил:
— Не стоит! Не все в этом мире имеет запах мертвечины. Рад был знакомству. Куда теперь? Будешь доживать век в сараюшке?
С глухой тоскою, пугаясь своей дороги, Манька тяжело вздохнула, с тихой надеждой прощаясь с деревней:
— К Посреднице, куда же еще-то…
Незнакомец смерил ее взглядом и оживился.
— Провожу немного… Посмотреть любопытно, чем у блаженных позором застолбленная дорога заканчивается, — он встал рядом, улыбнулся: — И кто, Господи, посадил в твоей земле такое гламурное деревце?
— Ты что ли столбил, чтобы позорной ее называть? — резко буркнула Манька.
— Без меня не обходиться.
— Спасибо, не надо, я сама дойду, — отказалась она, не имея желания в этот миг видеть незнакомца рядом. Все равно он был… какой-то не материальный. И любил Благодетельницу. Пусть бы любил, она ее тоже не ненавидит, но ведь станет высмеивать и попрекать, как оплошает, а когда она дойдет, выставит в невыгодном свете, кляузничая, будто она недостаточно настрадалась. И кого та послушает?
Маньке было грустно. И больно. И тревожно.
— Надо… — настоял незнакомец. — У каждого героя должен быть свидетель, а иначе не герой, а хвастун, который про себя истории фантазирует. Без свидетеля не докажешь, что шла, как положено, уязвленная железом, а не спрятала под кустом. Не поверят, — он оглядел ее с головы до ног. — Нет, не поверят, — сделал он вывод. — А я приятно проведу время, исследуя движущую силу человека, который решил избавиться от проблем через самоистязание. Оригинальный способ — нетрадиционный.
Так и знала!
Манька расстроилась, предвидя лишения, которые уже не получится отложить на пару дней. Но с другой стороны, муки ее не будут напрасными: есть цель — и вот он стимул, который за спиной а не в перспективе.
— А вы… Вас как зовут? — она пытливо взглянула на незнакомца.
— Дьявол, — представился он и галантно поклонился. — Бог Нечисти... Только я один, если можно. Это люди друг у друга задабривают демонов, а я хороводом не хожу.
Манька на мгновение опешила.
Люди подумать боялись, что их в связи с Дьяволом заподозрят, дорожили репутацией, а этот…
В голове поднялась какая-то муть из разных предположений: шутит? Хочет напугать? Заниженную самооценку поднимает?
Она рассмеялась, не сдержав лошадиное «Ы-гы-гы-гы!».
— Шутите?
— Нет.
— Кто ж в здравом уме себя назовет Дьяволом?!
— А кто в здравом уме закует себя в железо? У меня много имен, но только это отражает суть всемирного представления о том, кто я есть, — объяснил Дьявол. — Быть Богом — тяжелое бремя. Все почему-то ждут, что я начну исполнять желания и наказывать врагов, а справедливость у всех однобокая… Вот ты, считаешь, Бог к тебе не справедлив?
— Ну-у…
— Вот-вот! Никому в голову не приходит, что не Бог вам обязан, в вы как раз обязаны ему, — вздохнул Дьявол. — Ну, хотя бы за то, что обратил Бездну в Землю и позволил всему существовать. Поэтому мне нравятся люди, которые умеют о себе позаботиться. Когда я смотрю на тебя, начинаю жалеть, что я вообще тебя породил. Твои проблемы, как огородные сорняки, один порождает десять. Когда смотрю на Помазанницу, душа радуется: берет быка за рога и на землю его — одной левой! Справедливо? Справедливо. А представь, каково было бы, если б ты начала надоедать мне молитвами! Кого мне обидеть, господина Упыреева или Великого Человека, чтобы твоя правда восторжествовала? Под этим именем, пока радеющие о моем благе охраняют мой покой, я избавлен от вопрошающих, сохранив все присущие мне качества.
— Это что, Бога нет? — дошло до Маньки.
— Ну почему, есть… Кого поставлю, тот и будет.
Манька сверлила незнакомца нехорошим взглядом.
Искушает ее?
Но ведь она не Спаситель!
Она внезапно поймала себя на том, что не так много знает о Дьяволе. Лицемерный, лукавый, лживый, боится крестов и молитвы, изгнан из Рая, заведует чертями и демонами, в свое время даже Интернационального Спасителя пытался соблазнить, но тот ни государствами, ни хлебами, ни дружбой с ангелами не соблазнился.
Она растерялась, не зная, как поступить: плюнуть в Дьявола, или обождать…
Плюнет, не плюнет — жизнь перемениться? Благодетельница полюбит? И с какой стати она скажет: «Извините, ни вы, ни ваше имя меня не устраивает, не могли бы вы сгинуть?» Если уж на то пошло, земля тут была государственная, и не ему, а ей тут не было места — изгоняли-то не его!
Ишь, как ловко Помазанницу объявил святой…
— Хорош заливать! — Манька решила не верить. — Откуда Богу Нечисти взяться? Дьявол, он… он…
— Что он? — вежливо поинтересовался незнакомец, скрестив пальцы и отведя мизинцы в сторону. Батюшка так же делал, когда она приходила на исповедь.
Пока ходила в церковь, стараясь быть примерной прихожанкой…
Да нет, тот когда смотрел, глаза всегда были мученические, и одновременно добрые и озабоченные, а у этого… Мороз по коже! Смотришь — и мир исчезает, будто в другое измерение проваливаешься, только это измерение — Бездна. Но не слепые, в глубине горел огонь, только далеко-далеко.
— Он в Аду! Рогатый и с зубами! А глаза у него… Во! — с жаром произнесла Манька, округлив глаза до предела. — А еще во рту у него огонь! И воняет… — она поморщилась. — Нет, зря вы так себя не любите! Он же Дьявол! Ему на волю нельзя! Знаете, что он с нами сделает?
— Что? — полюбопытствовал незнакомец.
— Распотрошит всех! — горячо поведала Манька, призывая незнакомца одуматься. — И будет на земле, как в Аду, реки крови! Не-е-ет, у него, как бы это сказать, тяжелая работа… —наказывать грешников, — она задумчиво махнула посохом, срубая крапиву. —— Ужас, если он вырвется из Ада! Огонь, сера, вопли, скрежет зубов… Там он злобствует... Вы…
— Я один, — перебил ее Дьявол.
— Ты… — поправилась Манька. — Ты не такой плохой. Ты добрый! Таких людей нечасто встретишь.
— Можно подумать, без меня кровь рекой не льются! — Дьявол фыркнул. — Вот ты, куда бежишь от хорошей жизни?
— Я не бегу, я иду. По своей воле. Меня никто не наказывал. Просто жизнь у меня…
— Что — жизнь? — незнакомец въедливо сверлил ее взглядом, заложив руки за спину.
— Несправедливая какая-то… — Манька надолго задумалась. — Неправильная она, не сложилась.
— Неправильной жизни не бывает! — не согласился незнакомец. — Она или есть, или ее нет, — твердо произнес он.
— Тогда я неправильная… — задумчиво проговорила она, отгрызая себе ноготь. — А Дьявол… — она вернулась из задумчивости, тряхнув уверенно головой. — Дьявол не стал бы со мной разговаривать... Он вон с дурачком из нашей деревни не разговаривал, просто ума лишил, и все над ним смеются, когда он таскает железо, дети камнями в него кидают.
— Это не Дьявол таким его сделал, это люди голову ему покалечили. В младенчестве.
— А батюшка говорил…
— А с батюшкой я бы стал разговаривать?
— С батюшкой-то? — Манька в растерянности потерла лоб. — Стал бы. Только он с Дьяволом точно не стал бы. К него на этот случай крест и кадило с ладаном припасены. Их-то Дьявол как огня боится!
— Я по-твоему идиот, чтобы лезть к тем, кто меня крестом и кадилом приветит?
— Нет… Нет, пожалуй. Но вы все равно зря… Непонятно, до чего вас такие мысли о себе доведут. Вам бы к батюшке… Когда плохо, все к нему идут.
— И помогает?
— Не знаю. Наверное. Если идут.
Манька растерянно замолчала, мысленно крестясь.
Не зря батюшка пугал, будто главный признак того, что человек к Дьяволу в лапы попал, когда у него веры не стало. Справиться с Дьяволом только Святым Отцам и было под силу, но раз психиатрические лечебницы оставались переполненными, значит, и они не всем помогали и не всегда побеждали.
Ей стало страшно.
Она зажмурилась, прочла «Отче Наш», открыла глаза, но незнакомец остался на месте, терпеливо дожидаясь, когда она закончит. Ни травинки под ним не прогнулось, ни веточки не шелохнулась. Странный... метафизический... скорее, плотноэфирный. Там, где он стоял, она видела стволы — несколько смазанные, пространство словно раздвоилось, и эфирным казался уже не он, а то, что позади него.
Дьявол, не Дьявол, а за демона вполне мог сойти…
Тогда почему одержимые страшно ругались, бились в падучей, изо рта шла пена? Про незнакомца не скажешь: вежливый, умный, обходительный. И одерживать ею, похоже, не собирается.
А если правда Дьявол?
Ее снова бросило в пот…
К Спасителю Йесе он так же обращался. Словами. Но что сказал, что ответил — описали, а как выглядел?
— Тогда кто же из человека поносит Святых Отцов? — растерялась она.
— Бесы, — ответил незнакомец. — Но они не всегда ругаются. Обычно они милые, доброжелательные, услужливые. Ни один Святой Отец худое про них не скажет и человеку с ними приятно. А может, Дьявола нет? — незнакомец с ехидцей прищурился, наклонив голову. — Спаситель ведь одержал верх и всех сделал счастливыми… ушла неправда с земли... Вот ты, оскотинилась — и перестал тебя любить — и денег нет, и счастья нет... А была бы человеком…
Любка почувствовала, что незнакомец задел ее за живое.
— Он почему-то меня еще в детстве невзлюбил. Наш кузнец… Господин Упыреев, говорит, я грешить не умею... осознанно... А так разве бывает? Мне кажется, человек сам кует свое счастье. Спаситель только показал, что оно есть.
— Интересная версия. А сам он был счастлив?
— Наверное. Несчастливые спасать не будут.
— Значит, ты счастливая спасала собак от голодной смерти?
— Нет. От жалости.
— А когда по головам и для владения церковными сокровищами?
— От алчности? — Манька почувствовала, как язык липнет к гортани: незнакомец снова вынуждал ее кощунствовать. — Вы… Ты… такие вопросы задаете… — краснея, она вдруг поймала себя на мысли, что не меньше других боится быть уличенной в порочащей связи. От Дьявола открещивались, одержимые Дьяволом становились объектом пристального рассмотрения, а тех, кто с Дьяволом якшался, вообще сжигали заживо. Раньше. Вообще-то, Дьявола Богом никто не считал, наоборот, пытались объявить его преступником и взваливали вину за все плохое. — Но Дьявол... Он нечистый! Вы, безусловно, не можете быть Дьяволом! — с жаром воскликнула она. Незнакомец ей даже нравился — нечасто ей уделяли внимание, и теперь, когда он — даже кузнец Упыреев не посмел бы на него бочку катить — обращался к ней вот так, запросто, она чувствовала себя, как будто в общество Благодетелей вошла.
— А ты — чистая? Ногти грязные, волосы войлоком… — обличил незнакомец.
Манька взглядом проверила его ногти — чистенькие, обточенные, покрытые лаком. И не успела подумать, как руки его оказались в дорогих черных перчатках с золотыми пряжками, а в руках невесть откуда появилась знакомая лакированная трость из красного дерева.
— Это у меня гребешок сломался… — покраснела она. — Там всего два зуба осталось. Крайний левый и крайний правый… — лицо ее пошло пятнами. — Ну, не знаю… — неуверенно протянула она, уже начав сомневаться и в том, что Дьявол существует, и в том, что не существует, и что в Аду, и на земле…
Но чтобы сам Дьявол….
Заметив ее сомнения, Дьявол щелкнул пальцами, и внезапно небо рассекла молния, высветив поле, лес и дома за полем, потом грянул раскатистый гром, и недалеко от того места, на краю деревни, где стояла ее избушка, вспыхнуло и занялось огнем одинокое сухое дерево.
От корней до верхушки!
А спустя минуту завыли собаки, закричали петухи, и еще через минуту кто-то ударил в набат, созывая жителей. Тишину нарушили встревоженные крики и возгласы, засветились одно за другим окна, а рядом с горящим деревом в свете огня заметались тени.
— Видела?
Манька утвердительно кивнула, в свете огня рассмотрев свой домишко, по окна вросший в землю. Во взгляде ее промелькнула надежда: может быть, там, в избушке, что-то еще осталось из нужных вещей. Перед уходом она сложила все самое ценное в мешок, а мешок спрятала в каморку под лестницей, и только она знала, что там есть маленькая дверца. По крайне мере, незнакомец мог бы увидеть ее другую. Но, заметив мечущихся людей, она тяжело вздохнула и поникла, отказавшись от этой мысли.
Лучше бы гребешок подарил... Или ножницы…
И, будто прочитав ее мысли, незнакомец позвал:
— Если уж рядом, отчего дом не проведать? Дорога долгая, снимется с тебя не одно платье. Пойдем.
— Увидят, — Манька поежилась.
— Эка невидаль! — проворчал незнакомец. — Может, сначала им докажешь, что молиться надо было на тебя, а не на Благодетельницу? — он махнул рукой в сторону пожарища. — Кого-то в расход отправишь, кому-то красного петуха пустишь, и неплохо бы парочку колодцев отравить. Будешь эдаким Руби Гадом в юбке. Замолятся, сто пудов! Ну, пока вредителя не поймают, — он усмехнулся.
Манька прыснула в кулак. Мысль была интересной. А и в самом деле, может, просто не боялись ее? Всех боялись, а ее нет? Она прислушалась к себе: никаких желаний на сей счет не возникло. Любила она деревню, и вспоминала об односельчанах с грустью. Ей хотелось, чтобы ее уважали, а не боялись.
— Ладно, не парься, — Дьявол зашагал над полем напрямки к ее дому. — Добро рулит! Идешь? — он обернулся.
— Пошли, — кивнула она, решительно взваливая на себя котомку с железом.
Жители, убедившись, что огонь не угрожает домам, быстро разошлись. С утра выгонять скотину, еще не привыкшую пастись на пастбище, собирать детей в школу и отправляться на работу. Про нее, наверное, забыли давно, а одежда ей нужна — та, что брала с собой, совсем обветшала.
Она прибавила шаг, обогнав Дьявола.
— Надо успеть до утра. Не хочу я их видеть, — поторопила она.
— Ну, Маня, не ожидал, что так не захочешь здесь жить! — удивился Дьявол.
— Нет, жить-то я хочу, — призналась она. — Но не так… Хочу, чтобы ко мне относились по-другому.
— Они железом не тяготятся и Благодетелей не ругают, вряд ли они изменятся, — с сомнением проворчал Дьявол.


Цитата:
Добирались чуть меньше обозначенного времени. Река в этом месте промерзла, образуя толстый лед. Снега на льду было не так много, как в лесу, его сдувало. Но все же, старались идти по краю, у берега. По сырой погоде мог и отойти. Пришлось сделать крюк, зато сэкономили добрую половину часа. Наконец, вышли на открытое поле, прилегающее к реке.
Прямо посередине Манька увидела два дома, по самую крышу вросшие в сугробы. И сверху были сугробы, будто избы специально закидали снегом. Она не сразу сообразила, что домик поменьше был баней. А еще в стороне Манька заметила колодец, вокруг которого снег оттаял, и он как бы стоял в снежной яме. Колодец был украшен резьбой как тот, в который она однажды плюнула, а потом жалела, что воды набрала мало. Даже озерцо было и ручей, который стекал по оврагу к реке. Никаких человеческих следов ни к бане, ни к колодцу. Ни тропинки, ни дорожки. И дом, и баня, и колодец стояли сами по себе. И звериных не было — разве что птицы прилетали к озерцу, подтверждая ее догадку.
Признак был нехороший — или люди злые, обходили их стороной, или, наоборот, добрые — старались не тревожить хозяев. Но сердце, при виде колодца, радостно екнуло.
Первым делом ей захотелось броситься к колодцу, однако она удержалась — у колодца был хозяин. Если вода живая — хорошо, если мертвая, снова плюнет — делов-то! Никому не запрещалось пить из колодца, и когда просила воды, не отказывали и денег не брали. Разве только заметив язвы и страшные опухшие десны, черпали сами, наливая из ведра в подставленную кружку.
— Что же, люди вообще никуда не ходят? — удивленно спросила она у Дьявола.
— А куда им ходить? — равнодушно ответил он, погружаясь в какое-то странное пограничное состояние, при котором Манька его слышала, но уже не узнавала. Нет, его тело еще было с нею, но сам он… — как она во сне, когда влезла в чужую оболочку. Дьявол был в другом месте.
Манька порылась в своем заплечном мешке, нашла среди прочего железа нож, сунула за пояс, прикрыла свитером. Так она чувствовала себя разбойником, но интересная у нее мелькнула мысль, что не надо походить в этом лесу на хорошего человека. Следов не было, поэтому знала она наверняка, что народу в домике живет или немного и весь обездвиженный — или дома никого нет. Второй вариант исключался, свет зажигали и тушили, из трубы все еще шел легкий дымок. Но все же обезопасить себя как-то следовало
Она с замиранием сердца постучала в дверь.
За дверью долго никто не отвечал. Пока шли, огонь в окнах погас, и от стука загорелся не скоро. Наконец раздался не то старческий, не то больной хриплый голос:
— Кто там, какой леший по ночам бродит? Кто приперся? Фу-у, человеческим духом запахло! — голос оживился. — Душа девица?
— Ни хрена нюх у бабки! — изумленная Манька обернулась к Дьяволу, надеясь услышать от него хоть какие-то пояснения на сей счет.
Но Дьявол пинал ногой сугробину, сбивая снег, и слюнявил палец, отгрызая себе ноготь. На Маньку он даже не взглянул.
— Бабушка, откройте, это я! Я одна, я в лесу заблудилась! — попросила Манька, стараясь врать убедительно и встать так, чтобы ее было видно из окна.
Окна избы промерзли, и сравнение такое на ум пришло, что покрыты они бельмом, потому что вроде промерзли, а вроде нет — точно грязным молоком в стекло плеснули. Дверь долго никто не открывал. А между тем, на улице стало совсем темно, хоть глаз выколи, такая тьма опустилась. Манька подумала, что дверь, наверное, уже не откроют, и что, по-видимому, пора возвращаться в лес.
Но вдруг щелкнула щеколда, и дверь слегка отошла от стены, выпустив полоску света.
Манька обрадовалась и вошла в избу — и сразу задохнулась от вони гниющей плоти.
Дышать в избе она научилась не сразу. Запах в доме стоял спертый, будто в доме был морг, куда свозили покойников со всей округи. Изба разила тухлым мясом и помоями, да так, что сытый Манькин желудок рвался наружу. Хорошо, что пока шли, пища успела протолкнуть себя в кишки.
«Посредница!» — догадалась Манька. Она нашла ее! — Фу-у-у!»

Именно вспомнив про запах, о котором предупреждал ее кузнец господин Упыреев, мелькнула догадка, что она, наконец, добралась до нужного человека. Но радости не испытала. Трудно было поверить, что кузнец господин Упыреев имел в виду именно натуральные ее внутренности — но, судя по запаху, с Посредницы станется!
Манька пощупала нож, примеривая, как скоро она смогла бы его достать и крепче сжала посох. Глаза заслезились, захотелось выбежать на улицу. Но когда обернулась, заметила, что не то бабка, не то женщина отрезала ее от двери, закрывая за нею дверь.
Сама хозяйка выглядела бы молодой, если бы из-под лица у нее не выставлялось еще одно, которое выдавало в ней старуху. Не так, чтобы выставлялось, просто видела Манька и морщины, и скрюченность — а ум отверзал увиденное, придумывая старуху приятной женщиной без определенного возраста.
Назвать домом то, что она увидела, было сложно.
Горница была очень большая, но пустая. Кровать да широкий стол с лавками вдоль стены, в углу большой сундук, на котором стояла ступа. В ступе поместился бы человек, но вместо человека в нее была засунута метла. И еще один сундук у входа, над которым приколочена вешалка. По стенам развешаны разные травы, высушенные змеи, лягушки, склянки со всякими порошками и снадобьями, грибы сушеные. Были здесь и дорогие вещи: подсвечники в виде драконов на много свечей, на вешалке висела новехонькая широкая с капюшоном соболиная шуба, на лавке лежали небрежно брошенные кожаные перчатки на меху и дорогая сумка с каменьями. Просторная кухня была за печью, полузакрытая сдвинутыми занавесками, но сама печь — что-то среднее между камином, русской печью и печами для обогрева, непривычно выставляла себя напоказ длинному широкому столу, который занимал передний угол — обычно в избах выделяли угол для кухни, куда и печь смотрела. Маньке даже показалось, что когда она вошла, печка смотрела в окно, а теперь она повернулась на нее и на Дьявола. На плите перед зевом булькало в котле что-то зеленое, но явно не овощи. И все кругом покрыто пылью с отпечатками рук или ног, но так мало, что можно было подумать, что женщина жила где-то в другом месте.
А еще Манька заметила, что старуха-молодуха на каждом пальце имела золотое украшение, губы ярко накрашены помадой, глаза обведены сурьмой, крашенные в рыжий цвет волосы собраны в узел на макушке, и одета она была по-модному, но как-то уж слишком по-молодежному.
Манька с любопытством уставилась на печь, изучая ее устройство. Когда строила дом, она мечтала именно об этом — чтобы у огня посидеть, и пироги испечь, и обогреть избу, а если слишком жарко не надо, то просто истопить один ее угол, где бы еду приготовить. Уложить в одну ее задумку не получилось, пришлось печнику заказать две.
— Проходи, ласточка моя долгожданная! Думала, не дождусь! — проскрипела женщина по-старушечьи, и не по-доброму хихикнула.
— Откуда вы знали, что я буду проходить здесь? — изумилась Манька, смекнув, что Посредница дожидалась ее неспроста.
Манька испытующе взглянула на старуху-молодуху, приложив варежку ко рту и носу. Если она здесь не жила, как она подгадала вернуться как раз в такое время, когда будет мимо проходить? Неужели вампиры знают, где она? Слегка испугалась: интересно, знает ли про Кикимору? Старуха-молодуха была крепкая, выше ее на полторы головы. Если завяжется драка, то не известно, кто кого — одно дело посохом по Дьяволу молотить, он пустое место. Старуха-молодуха могла и пришибить с одного удара. Она еще крепче сжала посох.
— Ворона на хвосте принесла! — съязвила Посредница и мягко добавила: — Давно тебя поджидаю! — но голос у старухи остался недовольный. И правда, кровать не заправлена — от кровати к столу и до печки дорожка из множества следов. — Видели тебя неделю назад охотники… Ой-ой, как же ты среди зверей-то уцелела? Боязно, небось, тебе было? — проголосила она и стала сердитой: — Ведь даже в лесу от тебя житья нету! С кем равнять себя надумала! Чего учудила — людей пугать!
Манька виновато шмыгнула носом.
— С Зеленым Миром…
— С зеленым миром… — передразнила Посредница. — Мы, Маня, свое умеем поберечь! Благодетельница наша миллионы из казны выделяет, а ты, этот самый зеленый мир, по ветру пустила... Как в глаза-то будешь теперь людям смотреть?! Ох бестолковая ты, ох, бестолковая! Сижу, как пришитая, а меня, между тем, люди ждут! Далеко до деревни, путь не близкий. Туда время, сюда время. Мы с тобой, Маня, соседи, а тут у меня рабочее место, — пояснила она. — Ну, куда ж ты пропала надолго так? Да кабы эту … взбесившуюся курицу, — она недовольно ткнула клюкой в половицу, и смачно выругалась на избу. От половицы или еще откуда-то пронесся стон умирающего, — не пришлось на цепь посадить, разве ж не встретила бы тебя, душа-девица?
— Так вы та самая Посредница? — открылась Манька, хмуро поглядывая на старуху-молодуху.
Никаким Зеленым Миром в домиках браконьеров и охотников не пахло. Хуже, к Посреднице наведывались охотники — следовательно, звериной охране жить осталось недолго....
— Она самая! Баба Яга! — представилась та и слегка наклонила голову, сверкнув жадно глазами.
Это было лишь мгновение, но Манька уловила огонек в ее глазах. Тот же самый, как у кузнеца господина Упыреева. Баба Яга даже не пыталась скрыть неприязнь — но слова у нее получались ласковые, совсем как у Кикиморы.
От известия, что попала в избушку на курьих ногах, Манька только охнула, столько мыслей в голове пронеслось — забыла и про запах, и зачем пришла, и про боль. И привиделась ей изба по-другому. Запах был. Но кто знает, чем пахнет во внутренности у человека! А тут — внутренность избы! Но не красивая разве? Эх, ее бы прибрать да проветрить...
Она с досадой посмотрела на Дьявола.
Богом ли он был? Рассказывал про слои материальности, про астралы и менталы, про электромагнитности, про сопли с сахаром, душу какую-то придумал... Разве, это возможно, чтобы на огромном расстоянии быть с кем-то связанным? Бред, чистой воды бред! А про чудеса, когда деревянные избы, которые приходилось на цепи держать, чтобы шибко не бегали, ни сном, ни духом! После всего, что наговорил этот выброс из Небытия, угождающий нечисти, он должен был провалиться сквозь землю, завидуя Бабе Яге черной завистью! Наверное, завидовал — вот и чернил людей...
— Да зачем же так далеко от людей такую избу держать?! — изумилась Манька, озираясь по сторонам.
— Чего людей-то пугать, — объяснила Баба Яга, — в сказках одно, а на деле страшно в ней жить! Куринным ее мозгам много ли надо? Хозяин добрый, а какой хозяин жить в такой избе стал бы? Мучаюсь, а терплю, куда деваться-то, раз уж согласилась…
— А баня? Она ж не может за твоей избой плестись по стежкам-дорожкам, — ошарашено проговорила Манька, разглядывая во все глаза хозяйку сокровища, о котором только в сказках слыхивали.
— Это почему же? — ехидно поинтересовалась старуха-молодуха.
— Ну, как, не положено избам... — растерялась Манька. — Ну, если одна полукурица, вторая тоже что ли?
Она не могла прийти в себя, чувства бушевали противоречивые. Не верилось, что стояла на половице, под которой, может, как раз нога была! Богатая Посредница, если две избы на курьих ногах имела. У такой избы все четыре угла — красные! И где такие продавали?! Кто мог сделать?! Хоть не прикладывала Баба Яга руки, все же была хозяйкой, и знала, наверное, что избе по нраву. Везло же людям, все-то у них было! Как после этого не подумаешь, что умнее не найдешь человека? Нехорошо думать о хозяйке плохо, укорила она себя, разве ж могла бы изба приветить плохого человека? Мало ли что наговорит Дьявол — ему кругом одна нечисть!
— И баня полукурица-полуизба! — доверительно призналась старуха-молодуха. — Сами пришли и уговорили принять их, как имущество. Всем я хороша! — похвасталась она, выставляя грудь и подперев руки в бока. — Так ведь и ты меня искала! И тебе ума на жизнь не хватило!
— Да-а?! — совсем уж удивилась Манька, признавая правоту Бабы Яги.
Что правда, то правда. Вот разве к ней изба прилепилась бы? Да ни за что! А вдвоем и Манька была бы при доме, и изба при хозяйке. Так, разве, обошлась бы она с избами? И не нужна была бы ей Посредница, и наплевала бы на Благодетельницу... Но жизнь у нее текла не к морю-океану, а обратно, в болото. Реку вспять она повернула, а жизнь как была, так и осталась против течения...
Манька вдруг явно ощутила, или ей так хотелось думать, что в пространстве над всею этой вонью ворошили избы свою боль и несбывшуюся надежду, когда о гранит разбивается мечта. Или это были ее надежды?.. С другой стороны, взять тот же дом, который построила — не хватило ей ума в нем пожить, а кузнец господин Упыреев и пожить смог, и резные ставенки поставить, и огород был любо-дорого — пока драконовым дерьмом ее не изгадило.
Маньке стало горько. Да в Благодетельнице ли дело? Нет, изба-курица не стала бы ее искать.
Дьявол скромно присел в уголке у двери на сундуке, заложив ногу на ногу, почти слившись со стеной. Вел он себя очень скромно, посматривая на Бабу Ягу с почтением. Баба Яга Дьявола не замечала — как все. Она прошла к тому самому углу, просунув сквозь Дьявола руку, порылась в кармане шубы, вытащила кошелек и сунула его за пазуху. Дьявол даже не успел посторониться.
Манька не удивилась, все так делали.
Посредница сразу успокоилась, даже обрадовалась, вздохнув с облегчением и проворчав себе под нос: «Ну вот…»
«Расскажи про избу!— мысленно попросила Манька Дьявола, когда старуха скрылась за занавеской. — Откуда избы взялись? Вылупились что ли?»
— Избушка не курица, размножается по-своему, — ответил Дьявол вслух, нисколько не заботясь, что Баба Яга его услышит, он прошел к столу и сел на лавку рядом. — Ну, из яйца! А яйцо кто сделал?
— А, так все же был плотник! — забывшись, радостно воскликнула Манька тоже вслух, во все горло.
Заметив, что старуха-молодуха выглянула из-за занавески и смотрит на нее с недоумением, перешла на мысленное обращение: «А мне могут такое яйцо сделать? Может, мы не к Благодетельнице, может, мы избу достанем сначала? — Манька сделала умоляющее лицо, переведя жалобливый взгляд свой на Посредницу, когда она нахмурилась.
— Я говорю, богато живете! — виновато произнесла она, улыбнувшись ей. — Это ж, какой плотник мог такую избу родить!
И снова перешла на мысленное обращение, ткнув Дьявола в бок — «А там и железо сносится, и препятствия не будет между мной и Помазанницей. Без железа-то мы скоренько добежим!»
— Ну, Манька, — угрюмо проворчал Дьявол, скорчив кислое лицо. — Сама-то понимаешь, чего просишь? Где ж такому плотнику найдешь заплатить? Он руки тебе не подаст! Избы-то, поди, сбежали от такой как ты... И поделом им, избе руки хозяйки нужны — а ты разве хозяйка?!
Манька опустила взгляд на колени, безусловно понимая, что Дьявол прав. Зачем она избам со своими язвами и железом? От нее и люди-то шарахались. Руки сразу стали лишними, сунуть их было некуда — она положила одну руку на колени, вторую на стол, но они все равно остались чужими.
— Был плотник, не был, что тебе от моей избы? — старуха уставилась на Маньку подозрительно, голос у нее стал угрожающим. — Уж не позавидовала ли ты мне? Чай, обобрать решила?
— Нет, что вы! — горячо воскликнула Манька, замотав головой. — Я это… я понять хочу!
— Да хоть на цепи, а со мной избе-то все одно лучше! — проворчала Баба Яга, отворачиваясь к котелку. — По делу ведь и прийти не можешь... — заругалась она. — Вон как обернула — соблазнилась избой моей! Ты, Маня, мое оставь! Мы тому и рады, чем Бог подает. А не подает, значит, не достойна ты — вот и прими убогость свою, как должное. Вот оно, нутро твое, вылазит! Достать такую внутренность не грех, а благо! Как с таким нутром жить? Не удивительно, что мать и отец от тебя отказались, и люди бегут, и даже Дьявол побрезговал, — хмуро проворчала она, — прибрать не сподобился...
— Так вы про это… в смысле, про внутренность? Чтобы я поняла? — Манька сердито взглянула на Дьявола.
— Ну а как же! Вот рассмотрим тебя, — проскрипела Баба Яга, слегка поперхнувшись. — Ведь человеку проще спалить свое добро, чем в твою руку передать! А отчего, думаешь, такое происходит? — она прищурилась.
— Не знаю, — ответила Манька с видом прилежной ученицы. Она скромно потупилась и слегка покраснела, поправляя скатерть все еще чужими руками. Она не ожидала, что Посредница будет рассматривать ее внутренности прямо с порога.
— Уважаю такого человека, — похвалила баба Яга мудрого человека. — Умеет поберечь добро свое, — с видом строгой учительницы продолжила Баба Яга. — Но постыдного в этом ничего нет… Да разве ж можно тебе его доверить? — обратилась к Маньке осуждающе, повернувшись и пройдясь перед нею с важным видом, зажимая в руке поварешку. — Доброму хозяину служба ищущих мудрости его и преумножающих благо его в радость. И научит, и поднимет добрым именем своим. И преступят избы черту, а там снова меня вспомнят — по службе оправдание им. Вот, нет таких изб ни у кого, а эти все еще живы. Образцовое служение в заслугу поставит Господь и тому, кто хозяином им был, за то, что могла грамотно своим добром распорядиться, поставить на место, не позволив на Господа заступить. Сына своего позовет — и будут думать, как наградить сестринский труд. А ты, что могла бы дать избе? Какое от тебя добро? Гнилая ты — и Бога нет на тебя, отверз уста и проклял за грехи твои. Карма это, Маня. Тяжелы грехи, но не за горами смерть твоя. Пройдешь до смерти со смирением, и вот она твоя радость — Царствие Небесное. Награда душе твоей. Умри достойно — и отойдут грехи, ибо поняла, тяжелы они были. А жизнь наша, Маня, по грехам нашим из прошлой жизни дается. Куринный у избы ум, а и то в страхе бежали бы от тебя, — она погрозила костлявым кулаком куда-то в воздух и грозно прикрикнула: — Если еще раз взбрыкнете своими погаными лапами, поминки я вам справлю, горстью пепла развею по закоулочкам!
Баба Яга сразу успокоилась, заметив заинтересованный Манькин взгляд и посеревшее вытянутое лицо.
Получается, они ее не захотели искать?
Посылала их Баба Яга, наверное... Сидят на цепи, а туда же... Пастухи всегда умнее коров — и молоко им, и мясо. Избы пришли пастись к Бабе Яге, не к ней — чем не награда? Но ей пастух был не нужен — она шла, чтобы избавиться от пастуха. Пренебрежение изб ее задело — может, вонь изб изнутри прикрывала гнилые нечистоты умного начала, которыми они рассматривали ее, Маньку?! И как только достигали возвышения над человеком, бегали по нечисти и доказывали свою хитро-мудрую науку побеждать?!
Манька скептически про себя усмехнулась: не видела она заслуги старухи-молодухи перед избами, чтобы позволить так над собой измываться, хоть ты тресни! Разве жила Баба Яга в них? Разве видела в них избы? Разве любила? Да, не было у Маньки денег, но ведь и у изб их сроду не бывало — вряд ли Баба Яга платила им за верную службу.
Но избы, видимо, считали по-другому.
Манька горько вздохнула: сама-то, чем лучше их? Не к нечисти разве шла на поклон? Вот так же, как избы — а нечисти много не докажешь!
Она хотела возразить Бабе Яге, что как раз наоборот, Бог учил только себя любить, не сотворив перед ним кумира, идола или их иконы, но вовремя вспомнила, что учил ее Дьявол, который для людей был Пугалом. А Сын Отца учил прежде любить себя, а Отец как бы сам собой приложится. Даже апостолы не имели в себе заповедей Дьявола: «Что же вы ныне искушаете Бога — сказал Апостол Петр, когда Посланцы к язычникам заспорили между собой, — [желая] возложить на хребтину учеников иго, которого не могли понести ни отцы наши, ни мы? Но мы веруем, что благодатью Господа Йеси Спасителя спасемся, как и они…» Вера в спасение не мучает людей, как Дьявол, который не верил, что с железом, которое суть кровь, можно хоть как-то спастись.
Она промолчала, прикусив губу, еще раз огляделась, с сожалением оставляя мысли об избах.
Каждому по вере.
Правильно верили, неправильно — во что верили, то и получили. Кузнец Упыреев верил, Баба Яга верила, Благодетельница верила — имели. Сама она то верила, то не верила — и не имела. Может, надо было верить так, как они верят? И изба, наверное, верила — не верила, поэтому и не поднялась до своего стада. Но опять же, мало таких, которые молятся день и ночь? А где счастье? У Бабы Яги место перед иконой не протерто — не по молитвам Спаситель раздает… Наверное, тоже карма — грехи из прошлой жизни... И перестала слышать в тихом постанывании половиц неосуществленные мечты, отпуская избу от себя. Точно так же, как отпускала человека, который исторгал ее из своей жизни, когда убогость своя, в его собственных глазах, начинала казаться ему меньшей по размерам, чем видел он ее в Маньке. Нет у нее такой — и не надо! Чужие это были избы, но умные, наверное... Что бы они увидели, если бы посмотрели на нее? Железный ужас… — и бежали бы на край света к той же Бабе Яге, у которой железа на себе не было, или было, но такое, как у тех разбойников, которые железом своим не тяготились. Дьявольское железо.
Ей ли учить?
— Вот, Маня, раскрыла грехи твои перед тобой. И больно мне, что противишься судьбе своей, — произнесла Баба Яга с горечью. Весь вид ее был таким расстроенным, что не почувствовать себя виноватой, у Маньки не получилось. — Ведь злое задумала против Благодетельницы нашей! Вижу, мучает тебя злоба и зависть! Чистота ее, непорочность, ясные слова ее покоя тебе не дают. Черна голова твоя — закрыл Господь в яму и закрылся, гноит, как мертвую. Мертвая ты и есть!
Манька молча отрицательно замотала головой, отказываясь от обвинений Бабы Яги в свой адрес. Но голова была черная, а в словах Благодетельницы, действительно, не находила ни чистоты, ни непорочности, с этим не поспоришь. И снова замотала, но утвердительно.
Баба Яга умилилась, рассматривая ее с глубоко затаенной усмешкой, которая виделась только в глазах. Она как будто смягчилась.
Но Маньке не раз приходилось убеждаться, что, воспитывая или обличая ее, люди запросто решали свои проблемы, покушаясь на то малое, что она имела — и Баба Яга злопыхала, получив необходимую уверенность, что слова ее пустили корни и подмяли обвиняемого человека под себя. Посредница, очевидно, уже видела свою цель достигнутой. А она еще размышляла: давненько ее так не унижали — месяца три. Сразу после того, как отошла от людей. Она только сейчас сообразила, что Дьявол ругал, срамил, но как-то не так, не обидно, как будто не ее, а дело, на которое она сподвиглась. А, бывало, хвалил — но хвалил уже не дело, а ее. Манька удивилась, как это у него получалось?! Ведь не радовался ей, не любил, сто раз от нее открестился... Воспитанным был сверхмеры, чистоплюй...
— Ты, давай за стол садись, поешь, попей и ступай в баню, как заведено. Ночь на дворе, — сказала Баба Яга, раскладывая на столе салфетки. — Караулю, будто дел у меня нет, — проворчала она сокрушенно. — Болезни и немощи ваши хоть кого подкосят. Помощь моя неоценима, окромя тебя люди есть, кто по делу, кто с бедой приходит, а я растрачиваю время на недостойную тварь, которой всякий побрезговал бы.
Дьявол в углу масляно заулыбался, состроил Маньке скорбные рожи, помахал рукой, будто прощался, благодарно обратив к Посреднице взгляд с надеждой, что вот-вот Баба Яга отряхнет ее как прах с его ног. Молитвенно сложил перед собой руки, поднес ко лбу, к сердцу и поцеловал, прослезившись.
При виде Дьявольских панихидных приготовлений, в чреве повернулась тошнота — он все еще был здесь. Думать о Дьяволе плохо не получалось, что поделать, он не испытывал к ней добрых чувств, и возможно, радость его была искренней. Наверное, надо было попрощаться с ним прямо сейчас и встать на правильный путь... Одни слова у него.
Слово за слово, но из слова избу не построишь. Доброе слово, злое — кирпичом не летит, как добро к кузнецу господину Упырееву. Но тут же засомневалась. А ну как посмотрит старушенция внутренности, поправит, выпишет пропуск и пошлет далеко — а как одной-то идти, без Дьявола, с железом?! Кто в лесу охранит от зверей, из сугроба втащит, шишки соберет? Пусть неправедный Дьявол — и не Бог совсем! — но жизнь ее после встречи с ним стала другая.
Вот была бы я Дьяволом… — подумала Манька, сообразив, что на ее месте, Дьявол не стал бы терпеть, разоблачив Бабу Ягу в одну секунду. Повеситься на люстре в насмешку над разбойниками мог только он. А разве смогла бы Посредница у волчьей стаи кусок мяса умыкнуть? А половину государства пешком пройти? А она смогла — ужас! И только Дьявол выдерживал как-то, все это время оставаясь рядом, низводя любые трудности до испытания, которые и подножия настоящей беды не доставали. И не хвалился, не обещал ничего — и вот, не волнуют упреки старушенции, не ранят так глубоко, как раньше, и карма вызывает сомнение...

Манька удивилась сама себе — оказывается, она сильно изменилась!
Раньше сжалась бы вся, болезни наживая, а теперь всякие мысли в голове — и не ранят! Спасителем Баба Яга тычет, а что Спаситель… по земле ходил — спал, ел, пил вино, учеников набирал, лечил, проклинал, лобзания любил, женщин... «Приветствуйте друг друга лобзанием любви… Приветствуйте друг друга лобзанием святым... Приветствуйте всех братьев лобзанием святым...» И не прощал, если ноги не целуют: «ты целования Мне не дал, а она, с тех пор как Я пришел, не перестает целовать у Меня ноги... А потому сказываю тебе: прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит.»
Да разве ж это любовь?
Взять того же Симона — в дом пустил ораву беспризорников и мытарей, стол накрыл, лежаки застелил... Много ли проку в слезах и в пролитом масле? Будь она на месте Спасителя, перво-наперво бы спросила: отчего, дева, плачешь? Не то же ли делает каждый человек? Кто ценит многие заботы перед кувшином елея? Если сам босяком жизнь прожил, чего взъелся-то? Ну да, у кого-то от избытка говорят уста, от избытка приносят дар Богу, а кто-то от скудости ложит все свое пропитание, и слова от скудости берут начало — так от чего скудость не поправишь на избыток, что бы и ее слова были от избытка, и дар она приносила от избытка? Не семи пядей во лбу мудрость — понять, семи пядей — изменить худое на доброе. Недоказанная его жизнь была для всех примером, поступали, как Он — проклинали, учили, взывали. А чем, тогда, Йеся отличался от всех остальных? Какого лешего в слова учения апостолов Его вчитывались, вглядывались, вслушивались, обливали слезами умиления, поливая елеем, искали мудрость — и находили! Себя оправдать? Еще раз подтвердить, что Свят и Бог?
Не таков был Дьявол, он покатился со смеху, когда она начала рассуждать о том, как правильно говорил Спаситель Йеся, когда сидел в синагоге у сокровищницы: «Двенадцатью-то апостолами собрал бы хвороста на зиму, дом поправил, прошлись бы по городу, взяли у каждого по горсти пшеницы — и скудоумие закончилось бы и скудость подношения!» — сказал Дьявол, когда ему надоело слушать ее рассуждения о своей тяжелой жизни.

_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 08 фев 2016, 20:46 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Часть вторая:
Кому в раю жить хорошо

Вложение:
Дьявол_2.rar [349.06 KiB]
Скачиваний: 25


Цитата:
Мать накрыли покрывалом, и Манька почувствовала, как колотится ее сердце, отравленное новой порцией яда, влитого в рот матери. Покрывало… Оно лежало на кровати — цветастое, теплое… Родители каждое утро стелили его, заправляя кровать. Но теперь оно было другим: душило, обволакивало, управляло ею. Слова приходили, примериваясь к боли, и уходили, а боль оставалась, не понятая и не выпитая. Тьма опустилась на сознание и полностью отключила ее от внешнего мира.
Все, о чем мечтала бы она, ушло вместе с пространством, где она видела цветы, речку, рассыпанные по берегам аккуратные домики и синее-синее небо, в котором плавали белые облака. Ушли слова, протягивая к ней человеческие руки — страшные, причиняющие боль, убивающие маленькую нераскрывшуюся почку. Манькино нутро безоговорочно поверило ненависти и унижению. У нее больше не было земли. Земля боялась всего, что было связано со словами, обретшими над нею власть. А властью обладало каждое слово, которое прошло мимо врат. Отныне ее жизнь не стоила ничего. Не было родителей — она знала, что отец уже никогда не услышит ее, мать не примет в свое сердце. Это и был Ад — ее Ад, который вверг ее в огненную геенну, навсегда закрыв доступ в мир света и радости земли Дьявола.
Силы покинули ее.
Ужас сменился равнодушием и безразличием. Она противостояла силе, много сильнее ее самой. Дьявол не искал спасти ее. Даже он не верил в то, что ее земля внезапно оживет. Земля и она сама были мертвы давно, еще не успев прийти в этот мир. И все ее надежды рухнули, как груды обломков черных каменных скал, уносимые вдаль огненными потоками лавы. Боль перестала уходить, голоса звучали и звучали, невнятные, расплываясь и обволакивая, как покрывало — и сама она застыла, как каменное изваяние, позволяя Аду исторгнуть ее с земли.
Она никак не могла понять смысл действа. В руки ей само ничего не плыло. Законом она пользовалась — исполняла. Но точно знала — нет закона для проклятых. Случись чего, отведут и посоветуют забыть — мило, с пониманием. Манька смотрела и не могла поверить. Как мог отец променять мать на людей, называвших себя свиньями и чудовищами? Болело сердце, но разум подсказывал, все гораздо проще и сложнее: мать — душа отца, и Бабе Яге выпал шанс открытыми вратами войти в Царствие Божье.
Что ж, у нее получилось!
Как бы не повернулась жизнь к Бабе Яге — она имела себе оправдание. Готовила их на все случаи жизни. Очень убедительно, но ей, открывшей истину, речь таковой уже не казалась. Вся Манькина жизнь предстала перед нею оголенными проводами с высоким напряжением, дотронуться до которых, означало принять на себя смерть. Она уже знала, что отныне мать будет лить слезы, поминая отца, мечтать о смерти, и обвинит ее во всем, что с ней случилось. Грубее матери был разве что отец, который спустя неделю впервые поднимет руку на мать, и потом будет бить часто, пока не выгонит совсем, чтобы внести в избу гроб и принять в доме новую хозяйку, а глаза у него станут такими же масляными с поволокой, как у Бабы Яги.

Черт перепрыгнул через голову, представ перед глазами.
— Не спи, иди дальше, — шепнул он, и потряс за плечо. — А я попробую найти душу вампира! Ты помогла мне, я помогу тебе. В Аду нельзя по-другому, око за око, зуб за зуб. Крапива тоже жалит. Бывает и хуже растеньице душит, но это же не повод не тянуться к свету. Верь мне, баобабам труднее приходится, но потом, вона какое дерево, не обойдешь его за один день!
— Я не разумею, — Манька с трудом разлепила веки, голова ее болталась из стороны в сторону в то время, как черт продолжал трясти ее.
— Не надо разуметь, надо запомнить, — ответил черт. — Нежить убивают взглядом, в котором серебро, живая вода и неугасимый огонь! Ну, я пошел?
— Куда? Вернуться помоги! — прошептала Манька распухшими губами. — Все, я умираю! Я больше не могу! Они не уходят…
— Все верно. Им нельзя доверять. Никому. Боль не сможет тебе помочь, она руку твою недостает. Ты думаешь, только люди могут пройти мимо врат, а там и человек, и зверь — все они мимо пробежали. Сама подумай, как благодатный огонь достиг твоей земли, если мать твоя лежит без сознания, отец ни жив, ни мертв, а ты в чреве матери на тот свет ищешь выход?
— Не знаю… — простонала Манька, не разжимая зубов.
— А если оргазм прошел, значит и боль прошла бы! — черт взглянул на нее с жалостью, но показалось холодно, будто смотрел из Сада-Утопии. — Не стони, сам я маленький, не местный, но глубоко в землю могу спускаться, и мысли ваши вижу! Люди молиться любят, примерно поклоны бить, боятся потерять своих близких, а еще мечтают расшевелить общество своей гениальностью. Но боль они предпочитают во всякое время! Первым делом побороть врага такой кровью, чтобы захлебнулся. А враг у человека на всяком месте, где боли нет: ступил в каку — убить собаку, чтобы не гадила на улице. Полюбились слоники на камине — убить слонов и срезать бивни, чтобы слоники и у сына были, и у внука, и чтобы слоников ему хватило на все времена, а лучше, чтобы каждый купил бы у него слоников. Захотелось рыбки — и передовые отряды загрузились этой самой рыбкой — и никому нет дела, что первый и последний раз человек посмотрел на рыбку-бабочку, что нет больше молочного коралла, который пускал их в свои норки. А без рыбки-бабочки еще с десяток рыбешек ушли в Небытие, — черт сложил перед собой руки и покрутил пальцами, как иногда делал Дьявол. — Ах, Маня, если бы ты знала, сколько любвеобильных людей мечтают установить мировое господство, чтобы всякий, кто не по нраву, мог бы безнаказанно отправиться в печь, в газовую камеру, в расход. А ты пока что живая. Мало ли что болит. Болит — поправляется! Пока гнила, ничего не болело…
Манька заскрипела зубами, повернувшись на другой бок.
Черт и рассуждал, как Дьявол. И сразу почувствовала, что тело ей не принадлежит. Заплывшие глаза едва открылись, руки и ноги одеревенели, кости, будто расколотое стекло, втыкались в мышцы изнутри.
— Не скисай! Не спи! — попросил он. Лицо черта стало решительным. — Я найду разбитые осколки людей, сунувших меня в чрево Мессира! Забрать с собой ты их не сможешь, тела умерли давно, но узнать про их клочок земли — помогут! — он помахал на прощание рукой.
— В таком гадюшнике сам черт ногу сломит! — простонала Манька, прислоняясь к отвесной стене.
Так, когда черный камень становился ею, она быстрее находила свое прошлое, и ей становилось легче, Ад отступал.
Черт поджал губы и помолился. Он почему-то вернулся.
Наверное, не понравилось, что помянула...
Манька слабо улыбнулась, оправдываясь. Вот быть бы ей чертом… Черту прощалось все, даже молитва в самом сердце отрицания любой силы, способной превозмочь Дьявола. Тратить силы на молитву мог только черт. Твердь невзлюбила ее, а значит, в этом принимал участие и Дьявол. Худший враг ее жизни обличал ее или оправдывал перед горстью земли, добывая улики из нее самой против всех, кто прочил ей погибель. Но в первую очередь он обличал ее, Маньку, которая не искала врага и не берегла себя, устраиваясь поблизости от людей, которым даже не пришлось искать ее, чтобы уготовить дорогу в Ад. Больше всего на свете Дьявол ненавидел Богов, которым ничего не стоило захватить клочок земли, дарованный человеку. И расплата была одна — боль!
Боль приходит в землю с Богами.
Дьявола не волновало, что о нем подумают, он был Богом, и не рыскал в поисках Благодетеля. Сама она была Дьяволом, маленькой частицей его обгоревшего сознания, которая перестала быть им, но получила еще один шанс войти в жизнь, как его образ и подобие — со своей землей, со своим мудрым началом, как Бог. Ее голос был услышан, вопль достал его ушей, и Господь пришел, чтобы открыть ей: Господь не закусывает соплями, он решительно искореняет зло, протянувшее к нему ручонки — и не ждет, что ему будут кричать: браво! браво!
Каждое слово причиняло ей боль — бессилие и ненависть выжигали ее изнутри. Она пылала, как головня, физическая боль мешалась с муками духа, муки духовные открывались новой физической болью, тело горело и плавилось, как камень, и было мертво, и еще дышало… Золотая монета ушла в плоть и растеклась по телу, образуя тонкую кожистую пластину, отделившую плоть от лавы, но Манька видела, что внутри ее огонь, и снаружи огонь, и там, где разъедало пластину, боль становилась как море, уместившееся в одной язве.
— Не могу определить, какой головой тебе думать! — чуть улыбнувшись, произнес черт, подойдя ближе. — Кровь из земли, добытая в Аду, памяти не имеет. Но живым людям дано понять, а ушедшим не дано. Не тратить время на воспоминания, значит, приблизиться к тому, что, прежде всего, дает земле покой и зрение видеть Свет. Твои крепости пали, стоит ли оплакивать их здесь, когда святая земля лежит у богатого в гробу? Сам Дьявол не смог бы повернуть время вспять. Здесь одна дорога — в Небытие. Беги, как никто не бегал, собирай боль и уноси ноги, и лети, как ангел, если сил нет бежать. Чем меньше боли оставишь, тем больше шансов увидеть старых знакомых. Я принес тебе привет, но вижу, не время. Выпитая тобой кровь не принадлежит вампирам. Ты пьешь свою, а они твою — чувствуешь разницу? Ты не вампир — это твоя кровь. Они уже не смогут помыкать тобой, держась за эту плеть. Когда земля принесет тебя, лучше, если тебя не станут обвинять, что ты, попав на клык вампиру, ничего не сделала, чтобы обломать ему все зубы, которыми он присосался к твоей шее. Если я буду причитать: Ах, Маня, как тяжело тебе пришлось! — делу не поможет, но появится еще один Бог. Люди всегда ищут утешение, вместо того, чтобы поднять землю. В Саду-Утопии не рождаются толпами. Здесь каждый сам за себя! Око за око, зуб за зуб!
— Я не могу! Не хочу! Зачем мне жить? — Манька боролась за жизнь, или за смерть, и казалось, прошла уже вечность. Неужели собранных улик было недостаточно. Она уже не корчилась, она лежала смирно, позволяя боли вырвать ее из земли. Что-то было не так, где-то ее божественное происхождение давало сбой.
Черт хлопнул глазами, рассматривая ее с любопытством, три раза обойдя вокруг.
— Только ли боль отравила твою жизнь? — произнес он с философской задумчивостью. — Ведь стоит принять человека в своем сердце, честь и совесть уходят на задний план! Все преступления во имя человека. Кто-то кому-то хочет казаться лучше, кто-то богаче, кто-то во славу, кто-то в защиту, кто-то из зависти, кто-то из жалости… Мамашка твоя — законная преступница в Аду… Черт! — выругался он, сплюнув, совсем, как она. — Проза жизни! Что имеешь не хранишь, потерявши плачешь. Сам Дьявол тебя в Небеса поднимает, один уровень остался, а ты прошлому ногу подставляешь: мол, залазьте со мной, мы тут попробуем вас перекроить... Кого вас-то? Им бабам что надо? Деньги! А ей? Борись за себя!
— Я борюсь, борюсь! — прошептала Манька, чутко навострив ухо.
Черт бегал тут давно и в горевших вникал с умом. С Дьявольским умом! Что-то слишком он стал умен с тех пор, как она его со спины снимала! Впрочем, и в Саду-Утопии они могли любую тему поддержать.
— Ни хрена не борешься, — откровенно признался черт, недовольно шмыгнув носом. — Ты за мамашку борешься, за папашку, за скотинку с животинкой.
Манька взглянула на черта подозрительно.
— Врешь! — подло обличила она его, мгновенно сообразив, что черт образный перевертыш.
— А вот и нет! Ты память разве согреешь, если ее назовешь «дорогой»? Они любили, ненавидели, ссорились, мирились... Ты разделила червей на своих и чужих. Частью чего собралась становиться? Они мертвы — все! Один черепок к другому, — сказал черт, ехидно ей подмигнув. — На, бери!
Перед Манькой выросла куча черепов, перемешанная с костями, на которую Манька уставилась с недоумением и растерянностью.
— Сможешь определить, какой кому принадлежит? — покачал головой черт. — Зло пришло и ушло. Там, где было зло, было и добро — мертво и то, и другое. Черви ни добро, ни зло. Они приближают смерть, тем и живут. Но тот, кто питается червями, молится о том, чтобы они плодились и размножались. И заражают червями места. Где-нибудь, не в себе, конечно. Его тело червяк тоже не щадил бы, поэтому не шибко они их жалуют. Не настолько, чтобы воздвигнуть червяку монумент. Придали ему человеческий облик, так он как бы уже и не червяк, а Сын Человеческий. Только он Сын, да не сын...
— Это как? — Манька приподняла голову, уставившись на черта во все глаза.
— Грубое насилие — злом зовется. Не может быть насилия над злом, верно? Это возмездие. А если мученик, то обязательно добрейшее существо. Но разве мученик не может мучить? Мамашка твоя — злобная тварь, в болото тебя бросает, а сама думает: «Я от нее избавлюсь, и легче будет, уехать смогу, а Миха пусть локти себе грызет. Сама видела, горы грызут, чтобы ребеночка сделать, лечит то себя, то женушку! Скачи, кричи, Ягуша твоя — законная жена Упыря. Он ей и Полкан, и сват, и брат!» Ну и все такое... А в памяти твоей она насильница разве? Мать, отец — они жертвы. И потом, даже когда тебя убивали — тоже мученики, которым выбора не оставили ... Боязни нет, гонишь их врагов, а самих.… Выбор всегда есть. Благодетельница разве не мамашкой пьет кровушку? Пока ты по мамашке своей плачешь, будет и ее мамашка в переднем углу посиживать. Да и сама она... Охаяла матушкой — вот и мудрая жена! Для тебя же мать мудрейшая женщина и жертва невинная! И Баба Яга жертва невинная, и Благодетельница — у всех найдется тот, кто оправдает и найдет причины, почему вдруг ужасы стали им опорой.
Черт отпрыгнул и исчез.
Обесточенная Манька, осталась лежать на каменном берегу огненной реки.
Лети! Беги! Бери! — Как?
Она с трудом подняла голову, вспоминая, где она, но место было другим. Ландшафт изменился. Теперь свод Ада нависал над самой ее головою, и она с ужасом вспомнила, как разрушалась пещеры, когда черти уходили в другую реальность. Сознание пульсировало на грани Бытия и Небытия. Каждая клетка тела наполняла сознание такой болью, от которой хотелось выть, закрыться в самой себе, вырвать из себя плоть и отбросить. Каждое движение давалось с трудом. Страдания приходили и уходили, и не всегда боль была такая, какой должна была быть — она шла к ней отовсюду, и часть ее была чужой. Манька не могла поверить, что все это кровь земли. Ну не отрезали ей ноги по кускам, не вскрывали шею, не протыкали иглами мозг, не дробили кости, не вспарывали живот, вырезая внутренность! И вряд ли Боги проткнули бы у Благодетеля легкое, едва не задев сердца!
Вампиры не искали смерти себе, так откуда земля выплевывала такую боль, которую не могла носить в себе!
Неужели носитель ее матричной памяти, вампир на том конце, обрек ее на такие муки, пройдя по ним сам? Но как?
Нет, Манька не злилась, у нее просто не было сил. Каменные своды то поднимались, расширяя свои пределы, прожженные огненными потоками, то опускались, угрожая похоронить под собой, то обваливались. Безумная, у вампиров нет плоти! Следуя указаниям вампирской сущности в их сердце, они не жалели себя, чтобы убить душу. Самопожертвование с торицей окупалось алкающей и жаждущей душой — они пытали себя по-разному, и пытали, придумывая пыточные приспособления. Позволит ли вампирское яйцо в их сердце проникнуть в их сознание той боли, которая наполняет земли их жертв? А мать, разве она делила ее и свою боль?!
Манька вглядывалась в тени, окружившие ее.
Сексом занимались уже везде: на столе, на полу, на кровати, бессовестно наслаивая на боль наслаждение оргазмом. И либидо проникало в плоть, придавая боли сладостное чувство необъяснимой муки, перекрывая понимание собственного я. Либидо расползалось по земле, отвоевывая одну часть земли за другой. Прорастали насмешливые, наполненные злобой и ненавистью голоса, которые, сливаясь, выдавливали ее на обезображенное диким хохотом плоскогорье, под каменные своды Ада, и камень снова плавится под нею, сползая в низины красной массой серы, огня и пепла. Они плясали на фоне скалы как отблески раскаленной земли. И снова пространство искажалось, пропуская ее к прошлому.
Не ненавидеть, не жалеть, не пытаться вернуть! Не ненавидеть, не искать, не любить!
Бок заживал, обретая плоть. Местами просматривалось тело — там, где потухший огонь не искал выхода.

— Ты! Грязная мразь! Души себя сама, — прошептал злобный голос, и бледный человек протянул матери со стеклянными глазами резиновую удавку.
— Хоть завтра сделай это! — мягко попросила женщина, которую мать называла сватьей. Она выговаривала слова на распев.
Мать пнули под зад.
Следующий пинок достал ее в дых, там, где лежала Манька, давно не существующая на этом промежутке времени. Время было другое… Манька успела заметить собранные в углу чемоданы. Баба Яга перебирала вещи, откладывая в сторону одно за другим.
— Смотри, Мишутка, ну что за дрянь! — с презрением цедила она сквозь зубы. — Воровка…
— Ягуша, да пусть… Жалко, но наживем… — оправдывался отец.
— Михаил, ты с ума сошел? Мы не можем разбрасываться деньгами, у нас так много спланировано… Ты о ком думаешь? О ней? — Баба Яга ткнула в мать пальцем. — Она опозорила и тебя, и меня, и всех нас…
— За что?! Вы зачем… — простонала мать, придя в себя, и сразу же согнувшись. Дыхание у нее перехватило, из глаз брызнули слезы. — Что я в… — еще один удар в голову заставил ее замолчать, — ударил отец.
И все как по команде переменились в лице и поведении. Запричитали, заохали, начали просить прощение, объяснять, что они ни в чем не виноваты. Потом замолчали, облив мать водой из ведра. Мать пришла в себя. Теперь они не боялись быть тем, чем они были. Отец был с ним, и так же издевался над матерью, когда ему приказывали, позволяя положить себя рядом с нею, и делал это с удовольствием.
— Малина, мы тебе одолжение делаем! Миха нас просил освободить его от тебя! Ты можешь же побыть человеком. Скольким людям от тебя зло! Посчитай, нас больше. Миха, ну-ка, скажи ей: я тебя никогда не любил! Отец повторил слово в слово.
Он был другим — чужим.…
Одна из женщин поставила матери укол и убрала чемоданчик с медикаментами и использованными шприцами. Упыреев сел напротив нее и помахал рукой, потом потрепал мать по лицу. Мать не реагировала, словно не могла пошевелиться. Упыреев кивнул головой, подзывая группу людей из пяти человек, и те встали рядом, обступив ее со всех сторон. Все пятеро закружились вокруг матери.
Манька не могла разобрать, что они хотят: говорили одновременно, разрывая фразы на слове, заученно — словно готовились к обряду давно, слова твердили, как заклинания, а когда доходили до места, где фраза была сказана не полностью, продолжали ее с того, на чем остановились. Говорили на распев, уговаривая, доказывая, рассуждая, с неприязнью и озлобленно — со спины, в ухо, в глаза, с одного боку и с другого, каждый раз по другому на новом месте.
Яд не позволял услышать их сразу, они как бы отстояли по времени, но не позади, а впереди, голоса расплылись, люди перестали существовать, а вместе с ними пространство.

Манька плыла в тяжелой, свинцово черной массе, опускаясь на дно. Все попытки вырваться на поверхность лишь затягивали глубже. Голова прошла по кругу вокруг своей головы. Она была и там, и там, и рядом, но из среды себя самой. Как-то сразу пришло на ум, что пару раз она уже не дышала во сне точно так же, вдруг понимая, что нет воздуха, и, отчаянно пытаясь проснуться. А, проснувшись, долго не могла надышаться.
Ночной кошмар на деле оказался гораздо худшей реальностью. Все ее попытки проснуться оказались тщетными. Меня нет? Нет?! — Манька тряслась от страха, сбиваясь в мыслях. Она смотрела туда, туда и туда, но света не было и в помине. Она не могла вздохнуть, словно попала в вакуум. Отчаянно пыталась набрать в грудь воздуха, но легкие оставались пустыми. Светонепроницаемая пелена давила на глаза снаружи и изнутри. Два пространства, то, которое ее окружало и ее собственное, схлестнулись, вгрызались друг в друга, выдавливая ее в небытие. Она едва чувствовала присутствие боли, но не в себе, а над головой, с боков и впереди, будто нацеленные на нее иглы. И сама она перестала существовать — ее «я» отзывалось сразу из нескольких мест, не имея голоса, не имея осознания своего «я»
Подлый Дьявол шутя и со смехом открыл ей врата Бездны, заманив в ловушку?
Ну, насильно мил не будешь! Что ж, от мертвой от нее больше пользы...
Не такой она представляла Бездну, но могла бы сообразить, что дышать в ней будет нечем. Манька чувствовала, как вздуваются вены и закипает кровь — сжатые легкие взорвались. Глаза ослепли, словно изнутри на глазное яблоко надавили пальцем, выталкивая наружу. Она попрощалась со всем, что ей было дорого и перестала сопротивляться, мысли исчезли — оказывается, им тоже нужен был воздух... Прошла минута, другая... Время тянулось тягуче.
Но она оставалась живой.
— Господи! Спаси меня! — завопила Манька всем своим существом. — Отойди, костлявая!
Черт, как жить-то хотелось! А ужас отвечал — умри!
«Я плюю!» — подумала она, собравшись с силами — мысль не вышла и не вошла, отозвавшись легким всхлипыванием. «Возьмите деньги, вот!» — она представила пачку денег, протягивая в пустоту. Но пачка повисла, никем не востребованная, чуть левее. «Что ты хочешь?!» — в ответ молчание. Ужас не отзывался.
Бросать щепки в мутную воду, когда телесные муки переходили в духовные мучения, скрывая железо от взгляда, которое переставало снашиваться, намертво прикипая к телу, будто родная кожа, — учил ее Дьявол, когда внезапно ему начинало казаться, что Манька оглохла, забитая радиоволнами. Стоило ухватить за одну радиоволну, пробивая брешь, как другие тут же обнаруживали себя. И чувства снова становились железом. За время ее отсутствия оно успевало разъесть мясо на костях, так что и живая вода сомневалась, стоит ли лечить больную плоть, если пациент скорее мертв, чем жив.
— Кому я тут понадобился? — голос Дьявола был задумчив. — Не Маня ли меня зовет? Кстати, где она? Маня-а!...
Манька разволновалась и хотела вздохнуть с облегчением, но не получилось. Главное, что Дьявол был тут, рядом — значит, до смерти еще далеко, и где-то за стенами ее темницы кипела жизнь…
— Попробуй еще раз вызвать меня по пустяку, и я точно выставлю тебя в бедную кислородом среду обитания! — осерчал Дьявол. — Что еще за глупость такая: я заманил! Мне что, делать нечего, чтобы по году искать способ исторгнуть маленькую свинью с лица земли? — с легким недоумением возмутился он. — Смею уверить: бедный разум не ищет объяснений, когда мрак поглощает его — он истаивает мгновенно! Быстро, нет, не знаю, как известно, время — истинно свойство земного происхождения.
Манька улыбнулась всем, чем смогла. А у нее, кроме тьмы, частью которой она была, ни рук, ни ног, ни лица не было. Так приятно было слушать его спокойный голос, который умилялся устроению вечности, в то время как она истаивала, как свечка. Ее время истекало вместе с ней. И рассуждения Дьявола, вместо того, чтобы помочь ей, отравляли последние мгновения хуже горького хрена. У нее не осталось ничего, за что бы она могла зацепиться, но одновременно проникалась мыслью, что если есть Дьявол, значит, есть она — живая.
— Хронология событий, записанная землей, и есть время. По времени земли быстро, а сознание может понять иначе. Для людей время течет не одинаково. Кому-то час кажется мгновением, кто-то часом истаивает, как вечностью. Для меня время существует условно. Предположим: вне зоны земли — оно мертвое, как Бездна, во мне его тоже нет, но есть события. И странно мне, когда я пытаюсь понять, как измерить свою продолжительность жизни. Ты слышишь меня, или нет?
Манька плыла в свинцовой мути, и тщетно пыталась понять, что она из себя представляет.
— Маня, сколько можно тебя учить? — возмутился Дьявол. — Если болезнь пришла, надо понять причину болезни. Соматические болезни не кажутся человеку не настоящими страданиями. Гуманизм учителей приучил людей верить в свою болезнь — тем самым, взращивая почву для всего, что может убить человека. Но здесь нет ничего, что могло бы проникнуть в твое тело. Дыши! Это не отсутствие среды издевается над тобой, а земля, которая вызвала к жизни момент прошлого, когда она испытала подобное состояние. Раскрой ей секрет этого необычного события.
«Я мертва, а ты издеваешься надо мной! — подумала Манька, понимая, что мысли не выйдут и не войдут ни в землю, ни в пространство. Она прислушалась к себе. — Может, я не дышала еще, а кислород престал поступать через плаценту?!.»
Но достаточно быстро сообразила, что череп ей уже не принадлежит.
Вместо своей земли она обнаружила странное уплотненное безголосое образование, которому не нашла объяснения. Оно пронизывало ее собой, как тело воду, причем она была именно водой, а не телом. И если взывать к сильной стороне, то ее существование вполне соотносилось с вопросом — есть ли жизнь после смерти? Тело было неровным, оно как бы изогнулось и освободило некоторую часть черепного пространства, которого не существовало. Оно было, как небо. Образование не имело голоса, всякие попытки поговорить с ним, остались безуспешными. Самое удивительное заключалось в том, что там был ее страх, как свои собственный, вынутый наружу.
Вскоре Манька сообразила, что где-то там, где пространство отсутствовало, выплывает отрицание любой попытки сблизиться с оккупантом. Не было ни мудрости, ни денег, ни ее самой, и вся ее жизнь виделась ей бессмысленной и пустой, как это самая несуществующая часть земли.
— Больше тебе ничему не научится, если проткнешь эту мерзость в твоей земле. Могу подсказать: тут твоя смерть и могила. Каждый, кто войдет сюда, исторгнется с земли.
Манька смотрела на эту часть земли и с удивлением заметила, словно бы очерченный круг,
— Мне кажется, это зеркало, — с сомнением ответила она, заметив, что снова дышит. — В зеркале можно увидеть многое, но взять ничего нельзя. Я вижу чужое пространство, и оно сильно отличается от моего.
— Правильно, там нет твоего пространства, и твое внутреннее состояние не имеет с зеркальным отражением ничего общего. Смотри! — Прямо в черном пространстве перед Манькой возник огненный круг, разделенный надвое изогнутой линией. — Это твоя земля, — одна половина стала красной, вторая осталась черной. — Это его! Представь, что на его стороне убивают человека. Убийцы останутся в его земле, и будут выходить наружу и входить в людей. Кто не имеет в себе злое начало, убежит, а те, кто войдет в их общество, будет тебе, как убийцы. А если в момент его временной или состоявшейся смерти перед ним было зеркало, оно развернет их на твою землю. Секрет зеркала в том, что оно преломляет и рассеивает электромагнитные волны, несколько смещая пространство, пугая землю наличием двойной убивающей ее силы. Из зеркала они не достают ее, но каждый день земля видит мучителей — и слышит. Это энергетическая могила и темница. Зеркала усиливают действие проклятий.
Круг погас, и Манька снова оказалась во тьме.
— Все источники излучения попросту теряются летописцем. Он становится слепым и глухим. Что бы не сочинил сказочник-злодей, никакой царевич за тобой не приедет — и качаться тебе, Маня, в гробике хрустальном до судного дня…
— А что делать? Не видно же ничего! — ужаснулась Манька.
— Ну, приоткрой как-нибудь крышку гроба, да и выйди на свет! Перед тобой душа убого обезличенная. Вампир причитает над бездушным телом. И угрожает. Он знает, что будет умножен на количество граней и разломов. Суть в том, что плоть грызут в земле вампира, а в твоей подкупают, и зеркала покрывают воров и убийц. Один умный летописец вытаскивает на свет свое состояние, где он убит, обманут, открыт врагу, а глаза твои зрят образный слепок, где второй слушает, как гордый вампир исторгает свои вопли по утренней звезде и вечерней. И наоборот. Поэтому найти их бывает сложно.
— И получается, что вампир всегда думает противоположно тому, как я, или согласно вампиру? — догадалась Манька. — То есть, какой бы милой я не была, зеркала меня выставляют в дурном свете, не замолкая ни на минуту?
— На кой черт вампиру мучиться чужими муками? Не за кость земного происхождения по безызвестной законной науке испытывал он внутренность огнем, мечом и серой. Это не противоположное мышление. Он просто практичен, но для себя, — перед Манькой снова зажегся уже знакомый огненный круг, но теперь он был поделен еще раз надвое поперечной линией. — На твоей стороне вампиры ластились к земле — зеркала вывернули похвалу и твой помощник, как бы он неправедно обошелся с тобой, будет обласкан. У вампира это он сам, и что бы он ни думал, он восхищает себя и их. Здесь, в его земле хай и поношение, и они направлены на тебя, а в земле вампира они вразумляют помощника... Вампир оставит после себя пустыню, если ему это выгодно. И зачем ему думать по-другому? Тебе же, чтобы научиться думать, как вампир, придется убрать всю муть и всю боль, которая не дает направить гнев на вампира. Человеком он не станет, но и вампир закончится. Или можешь подождать, когда я найду на вампира, но тогда гнев мой будет направлен на вас обоих.
— А меня-то за что? — она прислушалась к себе. Голова у нее была такая больная, без всякого просвета. — Я свидетельство твоего позора! — уверенно заявила она. — Это нельзя убрать!
— Можно, и желательно нужно. Очистить одну вторую часть земли. Спрашиваешь, за что? А ты Закон любила? Где позор, там ты. Гробик твой, мне, Богу, наипервейшее свидетельство мертвеца. Прочти смысл зеркальной лоботомии наоборот — и познаешь, как приставлен стражник к твоему сознанию. Разве любить надо презирающую тебя публику? Унижаться перед пинающими? Столько лет звать Спасителя-плотника? Вам, покойникам, стать вампиром самое сокровенное желание. Из года в год один грех укрыт от человека — он ничтожество передо мной. Проклят, исторгнут с лица земли, но, похоже, это мало его беспокоит. Ограблен народ, распят, раздроблен, и сучит меня, и плюет, и считает, что свят, раз не встретил Дьявола. Как будто делать мне больше нечего, кроме как искать способ соблазнить его на грех. Все хотят мыло. Думают, намылились, и уже чисты. Но на чистом теле мыла нет — а грехам вашим несть числа... Вот если очистишься от всякого греха, сделаю тебя главою, а не хвостом. И пуля-дура пролетит мимо, и пошлю мысленное благодатное мировоззрение...
— Шило в хозяйстве, бывает, тоже пригождается… — Манька заметила, что боль отступает, когда Дьявол сучит ее, радуясь передышке.
— Немногие желают внезапно обнаружить шило во лбу, а мыло нужно всем. Лучше бы искали свою депрессию, вместо того, чтобы депрессанты пить...
— Господи, это ж сколько надо знать, чтобы управлять человеком! — удивилась Манька. — Любой может обмануть!
— Не любой, только грабитель. Грабитель один — ограбленных много. И глаз на человека надо иметь, который мылом присушен — грабителя ведет за собой. У вампиров так заведено: не судьба судьба, а сеятель, который поле засеял. Присно и вовеки веков.
— Ты тоже… Вампир еще тот! — разочарованно простонала Манька.
Передышка закончилась, Дьявол чуть подправил боль и вернул, разделив местами.
— Я не сею и не жну, — не согласился Дьявол. — Я фактор Пси, которого никто не ждет. Мало вампиров, которые задумываются, что если умную землю можно убить на расстоянии, то и Дьявол приходит в землю исподволь, без всяких объяснений. Они же думают, что на человека можно напасть только через человека, и не боятся. Знают, что взгляды обращены на него и против проклятой души его. Прячутся вампиры от людей. Не знаешь, кто баба, кто мужик. Мужики женское носят, женщины мужское. Одним словом, мерзость! И немногие задумывались, что Дьявол страшнее всех людей, ибо он не ради, а благородно за. Не настолько они умны, чтобы понять, что сама земля молится только мне, а сознания ваши недостаточно хороши для нее, если она обратно просится.
Манька проскрежетала зубами, пытаясь справиться с ломками.
— Что Манька, печка моя хороша ли? — усмехнулся Дьявол. — Печенька, печенька, дай Мане пирожок! Посмотрим, какие зубы она нарастила! — попросил он.
Манька нутром почуяла, что Дьявол искренне злорадствует. И сразу напряглась.
Признаться, она последним делом подумала увязнуть в зеркальной глади. Смотрела на зеркала в голове своей и не обрадовалась, когда зеркальные стены выросли как из-под земли, выбравшись наружу. Она силилась проползти как-нибудь мимо, но зеркала были повсюду. Из необъятного пространства, через которое метила пройти, снова и снова оказывалась перед зеркалом, а выжженная земля оставалась строго за зеркалом. Людей не было, но расплывшиеся голоса накатывали как волны, из нескольких мест: отчаяние, тоска, уныние, угнетенность — будто птицы, которые летели клевать. То близко, то далеко, и где-то в глубине зеркал проплывали тени.
Видимо, Дьявол решил ей показать, как работают зеркала внутри ее.
Она еще долго блуждала в зеркалах, пока не сообразила, что ее голос тоже был умножен и разбит, и летел к ней такими же птицами. Она хваталась то за одну волну, то за другую, и помаленьку рассмотрела: слева грузное сочеталось с мыслимыми и немыслимыми переживаниями, справа — те же самые голоса заряжались оптимизмом, мечтали, приносили себя, как личность необходимую всякому здравомыслящему и серьезному человеку, со многими мудрыми советами и молитвами. Слева — страх и боль отучали совать нос не в свое дело, советовали не дергаться и сидеть на месте, справа — звали за собой. И каждый голос был родной, любимый. Она так не думала, но именно так чувствовала. Ее третье око блуждало внутри своего пространства, цепко высматривая любой всплеск. Наконец, заметила, как явно пришло осознание самой себя. Она не спала, но и не бодрствовала, осознавая лишь нападение, которому не могла противостоять.
Сразу же поднялась боль: шею сдавила удавка. Справа — неясное сомнение. Эмоциональное высказывание принадлежало мужчине, он не рыкал, но и не отмахивался, и пришел не голос, пришел он сам, будто она была им. Заболела область под челюстью с некоторым проникновением внутрь тела. Точно такая же, чуть пульсирующая боль под лопаткой. Не иначе, воткнули иглу. Боль будто протыкала ее, растекаясь чуть ниже лопатки и уходя в правую руку. Рука занемела, дергаясь в такт посылаемым зарядам.
«Иглы подключены к электрическому току», — догадалась Манька, наблюдая за своими ощущениями, еще раз убедившись, что вампиры не испытывают судьбу. Точно такая же боль уже давно мучила ее чуть выше колена. Приходила и уходила в самый неожиданный момент, когда руки и ноги были нужны ей, как никогда. Раза два она камнем свалилась с дерева, собрав при падении на себя все острые сучья, когда отказавшая нога промахивалась мимо опоры. Дьявол, естественно, отказался поверить в болезнь — пришлось сделать штрафной круг.
«Ну, твари! — Манька простила Дьявол злую стряпню.
Зеркала не отпускали ее. Как водная гладь без признаков жизни, непроницаемое и скомканное пространство за границей тонкой мембраны. Зеркала приближались, когда она пыталась рассмотреть лица, и обезличенные пялились на нее, как само пространство.
«Чебурек, чебурек, — Манька расстроилась, пытаясь разделить их на те, которые лежали перед нею, а которые пугали вампира. Она исходила зеркальные пенаты вдоль и поперек, но зеркала не таяли, а она никак не могла вспомнить, что была в них. Зеркала обрезали память. Хуже, обволакивали противной полупрозрачной серой смолой, которая сильно смахивала на ту, от которой впоследствии отплевывался черт. И была она, как пространственные разрывы, в которых было густо, но пусто. — Ты мне зеркальце скажи, да всю правду доложи, кто на свете всех умнее, всех румянее и белее?»
Манька постаралась вызвать зеркала на разговор, но зеркала презрительно не отвечали, а взгляд упирался в слепое пятно, и свет и образы уплывали вбок, вверх, вниз…
«Это же я себя не вижу! — догадалась Манька. — И вампира! Мы без сознания лежим или в полубессознательности!»
И зеркала поплыли, внезапно открываясь. Манька слегка обрадовалась черным расплавленным камням, из которых торчали зеркальные осколки. Осколки мешали, открывая прошлое разрывами, и тогда она ходила по одному и тому же месту, не понимая, почему образины не тают, пока не натыкалась на стекло. Но зато, когда она выдавливала его, затылочным зрением снова видела Сад-Утопию. И даже боль показалась ей сладкой минутой славы.
— Спасибо, печка, за чебурек! — горячо поблагодарила она.

_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 08 фев 2016, 20:52 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Часть третья:
Тайны гор, которых не было на карте

Вложение:
Дьявол_3.rar [372.52 KiB]
Скачиваний: 26


Цитата:
Глава 3. На приеме у Их Величеств
На дневном приеме оказался приглашенный посол три девятого государства, от которого Ее Величество ожидала подарка по случаю приема.
Подарок оказался ни то, ни се. Еще один сервиз из тончайшего фарфора, оплетенный золотыми нитями. Таких у Ее Величества было уже пять штук. Хоть лавку открывай. Разговор с ним был коротким. Трудности их перекладывать на себя не стали. Один раз переложили, и пошло-поехало. Но в тот раз хоть было за что! Зато угодил мелкий вампирчик с черного континента, который управлял тамошней небольшой частью земли. Так деревня. Тоже с подарками, но достойными Ее Величества. Были у него бриллианты, от которых во всякой стране красавицы потихоньку сходили с ума, мечтая попасть во многие его жены, которых он, не иначе, коллекционировал… Заводик построить ему пообещали, но подумавши. Ее Величество была не против: диадема, усыпанная бриллиантами была не беднее короны, которую держали для особых случаев. Пожалуй, в ней можно было принимать послов. И шкатулка красного дерева с волшебной лютней, которая сама играла и напевала, прославляя Ее Величество, не хуже. Зато Его Величество заартачился — у самих, мол, производство недоразвитое, ничего своего нет. Гвозди и скрепки и те импортным уступали и в цене, и по качеству. На остальное смотреть не приходилось — не имели, не на что было смотреть.
Так у своих и бриллиантов сроду не бывало...
Больше иностранных послов на приеме не оказалось. Зима еще не кончилась, и им, привыкшим к хорошим дорогам и теплому климату, добираться до дворца было несколько затруднительно.
Зато свое, досадное недоразумение, обивало порог апартаментов для приема, то и дело заглядывая в шелку парадной двери. Отучить народ от сей его привычки никак не удавалось — уж и носы дверями прищемляли, и стражу ставили при входе с той и с другой стороны, и стыдили, и вешали доску с красненькими и зелененькими сигнальными огнями, чтобы знал, что время его еще не пришло…
Не народ, а стыдоба! Неужто три-пять часов в приемной подождать тяжело?! А как быстрее-то? Пока поешь, пока переоденешься, пока разберешь кто и зачем и почему не у инспектора или министра…
Обычно, когда дело доходило до своих, Ее Величество отправлялась по своим делам, но нынче, после того, как чудовище успело просочиться в умишко Его Величества своей праведностью или неправдою, пустить дела государства на самотек она уже не имела права. В таком праведном порыве он мог сотворить такое, что потом расхлебывать пришлось бы и ему, и ей, и, любя Смородину-матушку, тянуть лямку бурлака всем миром, усыпая берега ее костями. Палачам тоже отдых был нужен, отпуск у них только начинался. Криво его прикрученная головушка и так натворила бед немало. Например, заказав у своих пару самолетов. Зачем, если в другом государстве еще приплатили бы? У тамошних государств как-то получалось и зарплату выдать, и самолет построить и продать из стали Манилкиных Земель, и в обиде не остаться. А как тяжело оказалось слово-то у своих назад забрать! Вот он, недогляд!

Перед выходом в свет, она остановила мужа, поправила ему мантию и корону на голове, и, глядя в глаза, произнесла наставление:
— Нету у нас денег для всяких Манек! Живут на чужих хлебах, да своими чужие избы считают, но только самим-то им не в жизнь такую не заиметь! Пусть посмотрят, как люди добром своим посмеялись над ними! Из кучи навоза никаким волшебством не сделаешь достойное сокровище. А могут они только в сеть угодить, да головушку сложить, железом нагруженные.
Ну вот, вроде все, программер должен был включить позывной для чудовища, показывая ему горемычное ее положение, объясняя, что избы не в придорожной канаве валялись, а принадлежат доброму хозяину, которому она не обязательно, но должна поклониться, чтобы ее не выставили на все четыре стороны. И мужу должно прийти в ум, что благодеяние в пользу его главного сокровища обязательно. На всякий случай, Ее Величество протянула подарочки послов в руки Его Величеству. Подогреют понимание проклятой, что не имеет она ничего из того, что ей досталось. А земля покажет — есть, выправляя мужнин имидж.
— На-ка вот, посмотри, чем пахнут?
Его Величество понюхал, поворотив нос. Пожал плечами.
— Вроде ничем, — ответил он с раздражением.
— Доходностью, бестолочь, — Ее Величество начала раздражаться сама. — А от наших какой толк? Тебе волю дай, все раздашь. Стыдно за государство наше...
Первым за послами вошел посыльный от экспедиции, которую она направила к заморским берегам на поиски золотой рыбки. Он вручил ей грамоту с отчетом.
— И что? — возмущенно отозвалась она после ее прочтения, хмуро взглянув на посыльного. — Так не одной рыбешки не сыскали?! За все то время, что вам дано было?! Вы хоть представляете, чего мне это стоило? Мне головы опять рубить за ненадлежащее исполнение приказа? — грозно зыкнула она, сверкнув взглядом. — Обратно иди, и пусть без золотой рыбки не возвращаются, а о семьях ваших я уж заботу уже на себя взяла. Будете получать по пальцу, по уху в посылочке по штуке в день!
— Ну что вы, Матушка, рыбок многих выловили, но ни одна не заговорила человеческим голосом! — взмолился посыльный, сминая шапку и падая на колени.
— Плохо ловите! — отрезала Ее Величество.
— Так, Ваше Величество, говорят, было у старухи корыто, так с корытом и осталась. Осерчал на рыбку народ, выловили и съели всех, которые золотыми могли оказаться! История о том, как съели, умалчивает, но мы все ж поспрошали и вот что выяснили: деликатесом рыбка считаться начала, стоила при сем денег больших. Так чего рисковать? Сразу в уху отправляли! Извели, поганцы, всех рыбешек! У них там и рыб-то, почитай, осталась, только что на отравление, а ловят тут, у нас, и за свою продают... Лицензию на отлов, опять же, требуют. Вы бы нам справили, а то кажную неделю по месяцу в порту арестованные стоим. Выпустят, половим, и тут же всех рыб конфискуют. Послушать не успеваем, говорит она человеческим голосом или не говорит!
— Что? Опять денег?! — Ее Величество грозно нависла над посыльным на коленях. — Сами справляться уже не можете?! Ну, будет вам по две посылки в день, а то и три!
— Помилуй, Матушка! Справимся! — он ухватил Ее Величество за край туфли, покрывая поцелуями. — Так лишь бы пользу принесла! Просим, у каждой рыбоньки помощь просим, да не приносит! Нам не деньги, нам лицензию...
— Это у вас она не приносит, у меня принесет! Я ей и бассейн с морской водой приготовила, и ракушки набросала, дворец золотой на донышко поставила. Чего ей еще-то пожелалось бы? Так вот, пусть и мои желания исполняет! Мне не деликатесом ее привезете, а чтобы в живом виде, деликатесов у меня пруд пруди!
— Так ведь и на деликатес не наловилась! Никто не помнит о таком чуде. Одна старуха да старик ее, так он умер, и старуха про рыбоньку с трудом поминает, говорит в глаза не видала, от старика только слышала...
— Да как же не помнит, если все помнят, что царицей была?! Что же, сама себя старую на престол возвела или народ в люди вывел? Ты мне зубы не заговаривай! Иди, иди!
Ее Величество проводила взглядом уползающего задом посыльного.
— Как править таким государством с таким недееспособным народом? — удрученно произнесла она, ни к кому не обращаясь. — Ведь никакой радости не может народ такой дать! Что ни день, то новая беда. Я терпеливая, но не каменная. Если приказано, будь любезен исполнить, из-под земли достань! А ты что молчишь, муженек дорогой?
Его Величество улыбнулся, хихикая. В золотую рыбку, которая решила бы все проблемы, он верил, но с трудом. Но раз жена решила, что она ей нужна, так тому и быть — самому бы не помешала.
— Умеешь ты народу объяснить. Век живу, век учусь! Запрошу у послов помощи. А если препоны станут чинить, подумаем, что можно сделать. Но, право слово… — Его Величество с сочувствием посмотрел на Ее Величество.
— Что? Я слишком много хочу? Маленькую, малюсенькую золотую рыбешку, которая бы выполнила два моих желания! Я ж не собираюсь стать владычицею морскою, если только три-пятнадцатое государство еще своим сделать... Тогда три.
Но Его Величество снова покачал головой осуждающе.
— И все же, я все-таки начинаю вас ревновать к золотой рыбке! Может, лучше лампу желаний поискать? Говорят, не хуже.
— Да, есть и четвертое желание, чтобы мой муженек почаще заглядывал в мою спальню! В конце концов, я живой человек, хочется чтобы обняли, поцеловали, приласкали! А о лампе я подумаю. Тоже вариант.
— Вот те раз! — изумился Его Величество. — А я то думал как раз наоборот, что дела у тебя на первом месте, а я как бы мешаю!
— Это какая гнида опять мозги твои промыла? — огрызнулась Ее Величество, не умея найти подходящего слова, чтобы выпрямить извилину мужа в нужном направлении.
Ее Величество покраснела, припомнив, что сама от проклятой отворотила всякую мужскую особь, которая могла на нее позариться. Не удивительно, что та фригидностью заболела. Индивидуально, надо будет Кота Баюна подключить, как вернется, пусть обрисует ей мечту, и оборотня или проклятого посадить на мужа, пусть позовут. Но как-то так, чтобы болела, а нос воротили. Она повеселела. Может, хорошо, что не в костре ее пока жарят, сколько глюков обнаружилось на исправление. Права была Матушка, торопливость к добру вела.
— Мне всегда нравилось ваше присутствие в моей спальне, Ваше Величество! — мягко произнесла она, томно вздыхая всей грудью. — Чтобы как в сказке очутились, рядышком, друг другу в глаза глядючи, молча посидели — и выполнили долг свой супружеский!... — Ее Величество мечтательно провела по груди, недавно увеличенной на два размера. И тут же взяла себя в руки. — Так что будем делать с теми благородными ворами? Мужики справные, правильное в них сидело и сидит. Сколько своровали, на столько поднялись. Так бы потратил народ, а они в дело, в оборот... Я бы послабила, глядишь, воля им милее покажется. Ведь бывает такое, сидишь, и чего только в голову не придет — мысли так и роятся, как пчелы в улье. И так бывает охота всему белому свету Благодетельницей стать, чтобы не только в государстве нашем. Ведь у разбойников самая что ни на есть голова, чем же она моей-то хуже?!
— Известное дело, и я о том же! — отозвался Его Величество. — Нельзя вольному человеку дать наказание по всем законам, не пережить ему расставание с вольными своими помыслами. Ведь я законы пишу, чтобы учить человека, а не убить его. Вырывать погибающего из сетей, сужающих кругозор, да надолго, лет на пять, — вот спасение! А как еще народу объяснить, что так-то брать чужое нехорошо, если только малым соблазняется глаз? И начнет он мечтать о вольных просторах, привыкнет к мыслям широким — и уже никто не заставит думать рожденную птицу обратно узенькими щелками. Выпадет из гнезда и полетит по просторам отечества. Тут заводик, там государственным мужем стал... Права ты, — согласно кивнул Его Величество, — не станет яичко золотым, если предложить за него цену некому. Только голый народ начинает поднимать себя самого до нужного уровня. Смотрю на мужей — кем были, и кем стали! Главное, чтобы не забывали, кто крылья им дал.
Его Величество посмотрела на мужа с одобрением. Вопреки ее подозрениям, голова у него была на месте, хоть и заносило порой. Уж слишком она торопилась судить. Сидеть в песцовых мантиях в жарко натопленной тронной зале было некомфортно. Пожалуй, следует дать наказ, чтобы топили поменьше, и так выйдет экономия, которая добродетелью станет в глазах народа.
— Я думаю, правильно будет решение твое, каким бы оно ни было, — поощрила она Его Величество, сделав знак, чтобы следующие посетители уже вошли в залу.
— Мы им помилование выдадим, — сказал Его Величество о заранее принятом решении, наклонившись к ее уху. — На исправительный срок. И что они все время попадаются? — недовольно и горько добавил он. — И ведь хоть бы раз заступился кто, кроме меня! А скольких государственных мужей содержат! Мы вот вроде немного платим чиновникам, а они за место свое держатся, не оторвешь, и работают на благо государства...
Его Величество с осуждением и сочувствием покачал головой в некоторой задумчивости, подсчитывая доход, который приходил в казну как подать и процент за помывочные мероприятия. Деньги обычно были такими грязными, не разглядишь, своя валюта или чужая, номерные знаки на банкнотах не просматривались. И ведь кто-то же бросал их в грязь! А все говорят, что денег у народа нету. А еще налоги, которые капали в казну, когда отмытая валюта становилась чистой, как слеза. Держать при себе такие деньжищи было несподручно, то инфляция, то деноминация, вкладывали во все что можно и нужно.
— Если они на дороге столько собрать умеют, может, определим их на государственную службу? Пусть бы в казну сразу и собирали. А то жалование платим кому ни попадя, а казна все одно весит меньше жалования!
— Хорошая мысль, — задумчиво произнес Его Величество. — Казначея и сборщика податей потом пристроим потом куда-нибудь. К привычной-то работе они не приспособлены. Сдается мне, обворовывают нас. Вот откуда у них столько добра? По отчетам не придраться, а глаза другое зрят. С другой стороны, службу государственную несли. Им бы губернию какую, пусть еще поучаться.
— Или депутатами от народа, пусть замалюются, бумага все стерпит, а если жалобу накатают, дальше нас не уйдет, некуда, — пожала плечами Ее Величество. — Внушение сделаем, чтобы не обворовывали нас и народ наш. Наша казна народная, но не до такой же степени, чтобы всякий себе карманы набивал. Стране без них богаче! — она взглянула строго на представших перед нею разбойников и секретаря, который сидел чуть ниже ее и чего-то писал в длиннющем свитке. — Все слышал? — обратилась она к секретарю. — Запиши Указ да народу передай: мол, мы, Наши Величества, раскрыли заговор против народа нашего. Казначей — казнокрад, сборщик податей — дегенерат, все мыслимые и немыслимые бедствия народные от их некомпетентности. Обчищали казну и вывозили за пределы царства-государства, а посему повелеваю…
— Повелеваем! — поправил жену Его Величество.
— Пусть будет по-твоему, — согласилась она. — Не суть важно! Повелеваю извести гнид с лица земли, как вошь поганую. И назначить на место казначея… Подойди-ка сюда, — подозвала она одного из разбойников. — Как зовут-то тебя?
— Пантелей Вороватый. Так меня в народе окрестили, — скромно представился грубоватым голосом солидностью обиженный человек. Был он мелковат и глазки у него бегали туда-сюда, туда-сюда, будто стрелял он ими, присматриваясь к имуществу Ее Величества.
— Знает, как добро считать, — отметила Ее Величество про себя, кивнув на него Его Величеству. — Пана Телея Вороватого… Вроде и звание есть, но звучать имя твое должно,— она прикусила губу и задумалась, — Имя поменять не сложно, если знаешь к чему приставленному быть. А посему звать будем тебя Пан Телей Воровский. Пана Телея Воровского на должность главного казначея. И…
Она уставилась на второго разбойника, которые уже как бы разбойниками не были, получив прощение.
— По батюшке или по матушке, Ваше Величество? — поклонился тот.
— Как есть, оболтус! — всплеснула Ее Величество руками. — Да как же это можно-то под двумя именам жить?!
— Так, Благодетельница Матушка, из цыганских евреев я, так положено у нас. Если одно имя опорочат, второе укроет от позора!
— Да ты что! — удивился Его Величество, присматриваясь к новому казначею и сборщику податей.
Смутные сомнения начали ему подсказывать, что, может, он поторопился. Но сделать со слугой своим волен был в любое время всякое, чего бы не пожелалось, а шанс дать — это святое. За это, может, Бог помилует, если какое наказание должно выйти. Ведь если не судить, то не судим будешь.
— По батюшке я Барон Обер Удо Нитки, а по матушке Душегуберман. Но можно просто: «Веревку и мыло не заказывали?» Я привык. Куда бы не пришел, в народе все так и кличут: Веревку и Мыло не заказывали...
— Что же это за народ такой! — возмутилась Ее Величество. — Если к ним пришел человек, пусть с таким именем, как Веревка и Мыло, высмеивать его?! Не заказывают они! Закажут, заставим! — пригрозила она. — Цыганские евреи? Что-то не слыхала я... Я смотрю, удал ты и крепок, черные кудри вьются, и брови, как крыло вороново, нос не наш в профиль, будто с тебя древние статуи ваяли. Мы, пожалуй, поговорим с тобой в другом месте и в другое время...
— Из тех, Матушка Благодетельница, которые за Моисеем пошли, да так в пустыне и отстали. Как взошел он на гору за письмецом от Бога Нашего, собрали мы народное злато-серебро и отлили скульптуру Бога Нашего. Спасемся — думали мы, народ благой, народ избранный Моисеем по слову Бога Нашего. Во славу же Бога отливаем! — но тут лицо цыганского еврея стало пасмурным. — А Моисей, как с горы вернулся, сам не свой стал. Письмецо от Бога порвал. Скульптуру ногами запинал. Кричит: всех убью, всех, паскуд, порежу! И требует, чтобы прошло по стану войско и убивали бы всех, кто не в войске. За истину, — кричит, — за святую землю, которую еще не получили, а уже и меня, и Бога прогневали! Тьфу, царя на вас! Тьфу, царя на вас!
— Больной он у вас что ли умом был? — удивился Его Величество.
— Больной не больной, а все к тому шло. Он ведь нас на святую землю свою вел, а разве была она у него? Ведь не видал ее сам, а народ смутил. Что, плохо нам жилось в Египте-то? Ведь и хлеб был, и дома у каждого не по одному, и при землице дом стоял. Ну, побивали нас, бывало, палками, так ведь и своих били. На то вельможные паны поставлены были фараоном, чтобы народу не трудолюбивому леность в голову не ударялась. Богато мы жили, нам фараоновы подданные завидовали и все время пальцем тыкали: мол, вот, идет чужой народец, а мы тут как рабы перед ним кланяйся. Ведь сколько золоту собрали, что поднять не все смогли. Давали нам египтяне в долг, знали, отдавать есть чем. И умыкнули золотишко по слову Моисееву...
Мы потом это золотишко Моисею и отдали на всякие его прихоти, до которых народу ну ни в жизнь бы не догадаться. Палатка у него была самая что ни на есть богатая, охраняли ее со всех сторон, даже изнутри. Собрал все золото, напаял себе сундуков и светильников...
Мы бы вернулись, но как обратно в Египет голым-то вернешься, ведь все спросят и за всех сразу! Гнались за нами… Весь народ Египетский, который золотишко одалживал...
Вот так и получилось, что или в рекруты, или побирайся по пустыне. Да много ли в ней найдешь? Даже Господь нас, Матушка, пожалел, послал нам хлебную крошку, как слезу свою горючую. Белая она у него, и гниет быстро. Стоит набрать про запас, как наутро в палатке такая вонь стоит, и черви начинают ползать…
— Ну, если это яйца мухи или какого другого насекомого, то, пожалуй, должны ползать поутру. Мухи в тепле быстро нарождаются, — Ее Величество слушала рассказ с прискорбью, сокрушенно качая головой.
Его Величество был тоже любопытен, он слушал рассказ о трагических событиях невесело.
— Как же можно без царя-то? — удивленно произнес он. — Сам царем захотел стать! Все сделал, чтобы не поворотил народ назад! Спаситель Наш вот так же Ирода решил спихнуть с трона. Но наш-то хоть службу сослужил. Доказано уже, что пока богатством не разжился, на царство не сади себя. Народ во всякое время над собой самого богатого ставил.
— Да мы это уже поняли! Но не сразу. И вот как стал он статую пинать, пока суд да дело, забрали мы статую с собой и унесли подальше. А потом подумали: чего добру пропадать? Скоро ли ее в пустыне найдут? Ведь не прав он и Бог не прав, если не зрят в скульптуре народную любовь. Продать да хоть бы поесть по-человечески. Лет на пять нам ее хватило. Ели досыта, пили и в долг давали под проценты. А уж когда, если что, стало нам куда вернуться, — решили мы нагнать своих да посмотреть, чем все закончится. А вдруг, подумали мы, и вправду есть такая земля?! Но когда пришли на то место, ушел народ. Мы туда, сюда, да разве сыщешь? Пустыня-то, ой, Матушка, большая, а мы в ней какие маленькие!
— Ну и правильно сделали! Чего добру пропадать? — одобрила Ее Величество. — А вера ваша какова теперь?
— Самая простая: все мы братья и сестры. В разумных пределах, — скромно ответил новый сборщик податей. — Все народились от двух идиотов, которые Рай просрали. Но кто-то поумнел уже, а кто-то несет в себе ген недостойный, которым недостойных наделяет Бог Наш, Отец Всевышний. Так и сказал: «не все вразумлены будут на житие долгое и радостное».
— Да-да, — согласилась Ее Величество, — слава Богу, что пронесло уродиться с таким геном! Здравый рассудок — вразумление от Бога. Не каждому дано. Из нашего, значит, будете народа, это хорошо. А то приставляем к казне кого попало, — она вздохнула с облегчением. — А что вам еще известно о Боге Вашем? Вы вроде как не Спасителя Нашего Спасителем называете, а Того, который вам помойку прислал. Его Спасителем называете?
— Как не назвать, Матушка? Называем, коли помощи от ждем. Ведь не всем проклятие, а токмо человеку глупому и ненужному! Не во многих видит муку, а только горе всем, кто противиться воле Его. Огонь и серу изрыгнет на голову отверженному и на земле, и на небе. Ведь как сказал хорошо: «не услышит вол ухо свое, пока не оборвет его мычание рука хозяина крепкого. Утром боль, вечером радость. Вечером боль, утром радость». Нам, Матушка, радостно сознавать, что стают волы к вечеру нашей пищей, которых заколаем с утра. Или утром похлебку едим, заколая вола в вечор. Ведь пока разделаешь, пока разделишь, пока взвесишь, пока приготовляется, как раз день и проходит! Горевать не надо, всяк перед Ним!
— И много у вас такой мудрости? Воистину мудро, хоть и мудрено, — согласился Его Величество.
— Много не много, а применима к нам мудростью оставленная слава Господня. Ведь вот не зря просил не забывать про Пасхудный день. Пока справляем, говорил, печься будут души ваши у Меня, уж Я о ней позабочусь! И не будем знать ни нужды, ни горя, если обрежемся от плоти духа нашего, и получим во владение землю, где течет молоко и мед. Разве ж нет у нас земли, которая нас накормит и напоит? Разве нет раба, который вспашет землю? Пока живы, просил, стройте жертвенники и приносите мне в жертву агнца вашего, которого дал вам, и будут вам приносить дары. У каждого у нас есть такой агнец, который нам не угоден, так отчего же Богу-то не отдать, если за довесок, хоть и проклинают они нас, воздает Господь не им, а нам? И не дает Имени Своего никому, кроме нас, избранных... Как же не любить Его, самого Благодетельного Бога на свете? Уважаем!
— Мудрено, но суть правдива! Нравиться мне всякое искание. Знание слова Господнего — сила! — одобрила Ее Величество. — А что же, Христос Наш вам не по нраву?
— Да, речи Его мудрены и искушение для всякого неискушенного в вине лозы виноградной, что вызревает на поле нашем во имя и для пользы долгих лет наших. Христос Ваш... Да как же будет пророком в отечестве, если знаем его как облупленного? Из наших же, из цыганских евреев. Умен был, все примирить старался человека и нас, Божьих избранников. Уважаем. «Не давлением, не силою, — любил повторять, — царство отними, а силою вразумления! Пообещайте сделать наследником на землю душу вашу да не поберегите ее. И будут дни ваши долгими в Царстве Божьем, а души ваши в Царствии Небесном. И будете в Божьем иметь Небесное, минуя смерти первой и, возможно, второй. Покайтесь над душами вашими — и вот оно, Царство Небесное, приблизилось. Ибо сочтены дни у Бога Нашего, Батюшки, и не проникнуть нам в игольное ушко. Но кто запретит богатому дать надежду блаженному, ибо не Бог уже, а душа считает дни, ожидая обещанного. Надежда проклятого — кровь земли, которая насыщает и делает нас живыми. И отвечают люди, поднося нам подарки хлебные и прочей потребности. Кто душу спасает, тот ничего не поимеет, кто не спасает, тому все достается — вся земля, в которой, может, и не растет ничего, но и то хорошо, что положить есть куда» Как не уважать, если открыл Истину так, что всякое противное глазу нашему видит свою неправду? Кто-то ж должен был взять на себя грех свободолюбивого народа, чтобы мог он расправить крылья и не тяготится заботой о своих нуждах, утвердив его в мысли, что все хорошо, что хорошо человеку.
Ну ни на столько не изменился с тех пор! — избранный показал маленькую щелку меж пальцев. — Сомневаются иногда новоиспеченные братья и сестры, стоит ли душу-то не поберечь?! И напомнит Йеся своим примером, что кто о душе печется, себя не бережет, а кто душу кладет за братьев и сестер, тот проживет, может, еще дольше, чем он. И умом человека пораскинет, что не хлебосольно у Батюшки в Аду, а Рай никто не доказал, но хлебосольно в Царствии Божьем, когда оно от края до края человеку принадлежит. И что, если Бога иметь над собой, не надо заботиться о том, что есть, и что пить — принесут и дадут, ибо услышат глас вопиющего, который приготовляет стези. Плывет в руки добро, успевай сундуки подставлять, душа муки терпит, так ведь положено, на то и мученица! Зато человек нежит себя, и ответа держать не надо, когда душой за все заплачено, все грехи кровью и плотью искуплены. И у нашего нового брата или сестры все сомнения сразу же и отпадают сами собой…
— Да, великое дело сделал Человечище! Значит, жив еще... Поклонитесь ему от нас! Милости прошу в гости! Встретим по-человечески! — вздохнула Ее Величество. — А Магдаленушка, что же, тоже жива еще?
— Жива, царица небесная, жива! Она как матушку его похоронила, да Маньку на тот свет спровадила, так оба имени себе взяла. Она теперь и матерь ему, и жена, и сестра! Манька у него возмущалась, тоскуя смертельно, скорбя, да не спасовал. А Иуду предателя извели мы в ту же ночь. Всех сдал, паршивец! Слишком умен был, все считал паскуда, кто, да чего, да сколько, не переставая удивляться. Так понял Йеся — предатель. Людей тогда не много было, но много, больше, чем сейчас — в силе...
— Мне бы такую Маньку. Везде за ним летала и нужду собирала. А Спаситель тверд был. Всегда говорил: «Не знаю, и знать не хочу — вот мои братья и сестры, хоть заревись!» А вот я на своего не надеюсь! — Ее Величество строго посмотрела на мужа.
— Так, я что-то не понял, ты мне что, в упрек ставишь? Что я — душу свою не знаю? Я как тебя увидел, сразу признал! Нужна мне какая-то Манька... В гробу я их всех видел!!! — обиделся Его Величество. — Сама просила при ней в любви поклясться! И все время попрекаешь! Да разве ж я не последовал за тобою, куда сказала?
Избранный и Его Величество переглянулись. Взгляд избранного был удивлен открыто. Ее Величества немного расстроен.
— Та, над которой мы клятву давали, как перед всем миром, ни образа, ни имени его не помнит, — пояснила она. — Жива еще... Надо же, полетела во все края искать чего-то... Не понимаю, где ее черти носят?!
— Да на что она нужна-то тебе? — опять спросил Его Величество, рассержено. — Может, была ребром, так ведь теперь ты мне и душа, и матерь, и сестра. Ну не издеваться же мне над тобой! Как могу не беречь-то? Свой выбор я сделал! Вот за то и невзлюбил народ Бога Ихнего, — он ткнул пальцем в избранного, — что злобливый был и все время про беду каркал! Спаситель тоже хорош… Вот я раньше об этом не думал, а как оно вышло-то! Ишь чего намудрил! Жить надо в мире с душою своею, вот и будет благословение от Бога. Я над кем хочешь снова поклянусь в вечной своей привязанности. Некем разве эту Маньку заменить?
— Некем, отец наш, некем! — сказал избранный торопливо. — Если над кем первый раз поклялись, над тем и надобно. Ваша клятва упала в землю, и если теперь спровадить ее на тот свет, клятва ваша перед Богом видна станет, и уже не может Бог слова вашего разбить. Что связано на земле, то связано на небесах. И если клялись неуверенно, или как-то неправедно в сердце своем, клятву лучше повторить! Вы, Матушка, — он поворотился к Ее Величеству с озабоченным видом, — к нам, к Спасителю Вашему... Мы тропиночку-то вам откроем и поможем...
— Зачем тебе Манька, зачем тебе Манька… Вишь, чего умный человек подсказывает?! — прикрикнула ее Величество на мужа. — Вот почему ты не совсем вампир? А потому, что клятва твоя неуверенная, видно, была! Повторить надо. Поди, убедился уже, что правда на нашей стороне, что дружно живем и любовь промеж нас?!
— Да как же не убедится-то? Так ведь противно, видеть не могу, думать не могу! Голова начинает раскалываться! Ну, была когда-то ребром — всю жизнь теперь казниться? Я ей никакого ребра не давал! Ты моя душа! И немногие вампиры могут это понять! Я вот смотрю на них и вижу: не поднимаются так высоко, как мы с тобой, и голос слаб, и мысли приземленные...
— Так-то оно так, — согласилась Ее Величество. — Так ведь нет клятвы нашей на небе. Мое ребро там, а твое? Двое свидетелей должны свидетельствовать или трое, один не свидетель! Грехи на нас ложатся, пока клятвы не доставлены на небо!
— А это при чем? — удивился Его Величество.
— Повезут они на Небо нашу клятву, и Бог за нас с них станет спрашивать, отчего мол ты, Манька, придумала такое, и клятву взяла с собой, как будто ты Бог, чтобы решать за Меня! Вот теперь отвечай за все! И будут отвечать, а мы убелимся.
— Так ведь если мы с тобой души друг друга, за что ей отвечать? Ну, увидел, ну и что? Да пусть делает с ней что хочет, нам-то какое дело? А ей до нас? Ну, полежала маленько, так я каждую неделю лежу — и ничего, живой, здоровый! — Его Величество похлопал себя. — Разве обидел нас Господь?
Избранный и Ее Величество опять переглянулись. Цыганский еврей осуждающе покачал головой.
— Это оттого, что вы, Ваше Величество, вампиром стали по собственной воле! Немощи наши уходят от нас вместе с осужденным. Избранные мы, Помазанники, царями поставил нас Господь... Я в переносном смысле, над невразумленными и над собою. Но волю надо еще Богу предъявить, чтобы половинка к половинке легла и туго ребрами связалась. Проклятые за жизнь цепляются разве? Судьба у них такая, предначертание. Это как два птенца в одном гнезде: дает нам Господь супостата, и тут уж кто кого вытолкнет раньше, тот и выживет. И боремся, а клятвы наши в Царствии Небесном — победа наша!
— Вот и надо нести просвещение! — сказал Его Величество. — Чтобы равно бились. А то иной умный, а на Небо отправляется, а дурак землю топчет! И тошнит от него порой… Пусть бы уж все вампирами стали!
— А если все вампирами станут, кто наши клятвы Нашему Батюшке на Небо доставит? Нет, всем становиться вампирами никак нельзя! — новый сборщик податей осуждающе покачал головой. — И потом, кушать еще хочется, с голоду вымрем! — разоткровенничался он, не сводя глаз с Ее Величества. Да и она с него не сводила, хорош был цыганский еврей. Крепок мышцей. Статен. Пригож. — У нас сразу гемоглобин понижается, потому что кровь наша в землю уходит. Вот вы, наверное, думаете, Ваше Величество, что мы кровь пьем? Нет, это они ее у нас пьют, а мы просто обратно силу себе возвращаем! Потому и проклятые нами, что выкачивают соки из нас. Пьют глазами, не нанося ран, даже мы так не умеем. Вы, только представьте, Ваше Величество, какая зависть-то в них, какое желание встать на место наше, какая изжога мучает, когда думают они о сестре или брате нашем, мечтая сделать его собственностью! Не любить их — святое, быдло — оно и есть быдло.
— Да как же пьют, ведь в муке живут! И мы думаем так же! — расстроился Его Величество. — Что, мало среди нас завистников? Палец подставь, всю руку оттяпают!
— За то и живут! — ответил избранный уверено. — Бог их наказывает, ибо вреда от них больше, чем пользы! И нам наказал не жалеть. Йеся то же самое говорил, только не велел озлобляться, учил понимать, что наказан проклятый за дело. Блаженный он. И относится надо с пониманием. Слово утешительное сказать. Правда наша — и видим мы грех его, и понимаем, и вразумлены. Мы не только думаем, мы делаем!!! Сделали и признали, что сделали. А они не делают, только думают — но ведь и не признают, что сделали бы, а не сделали... Дух силен, плоть же немощна, потому мы дух, а они плоть. Что же мне, спрашивать у плоти, что мне с нею делать? То-то и оно! А потом, что взамен они могут дать за нашего брата или сестру? Вы вот с Ее Величеством все делите поровну, она вам, вы ей — а они разве смогли бы так, ничего-то не имея, ничего-то не умея?
— Что-то вы меня запутали совсем! — хмуро проговорил Его Величество, призадумавшись.
— И не надо, и не думай, а клятву будем повторять! — отозвалась Ее Величество, успокаивая всех сразу. — Что-то я подзабыла, как говоришь имя твое?
— Барон Душегуберман. Обер Удо Нитки.
— Пиши, — приказала Ее Величество секретарю, — а Барону Душегуберману Оберу до Нитки присвоить звание главного министра финансов и податей.
— Поздравляю с назначением, — благословил новоиспеченных министров Его Величество, пожимая обоим руки. — И… мне бы фонд такой, на черный день, — пожелал он им. — На личные нужды моего народа, — он с любовью и обожанием посмотрел на Ее Величество. — Стабилизационный! В трое крат бы больше казны государственной! Народ мой такой головастый, все время какие-то проекты придумывает и запрашивает средства из моего кармана. Приходится выступать спонсором и инвестором, а мне это не выгодно. А казна государственная на год вперед расписана, подати наперед собрать бывает сложно, уж как не старались. А был бы такой фонд, то, как проект, сразу реализация. Государство обязано помочь своему народу. Например, народ на золотую рыбку запрашивает, нужное дело и полезное, а где взять? Дороговаты нынче золотые рыбки!
— Сделаем, Ваше Величество! — деловито пообещали новые министры. — Живота не жалея! Затянут пояса потуже, куда деваться-то?! Нужды государства не выше ли нужды народа? Горе тому народу, в котором отдельные народы и едят, и пьют, а государство нужду терпит! Все подсчитаем, каждую копеечку. Пусть пошевелятся и соберут у народа помельче, если не хотят живота лишиться. А мелкому народу живот не надорвешь, он у него при огороде...
— Господи, сколько ума-то у вас! — восхитилась Ее Величество, пожимая пальцы Его Величества за щедрость к народу. Значит, не забыли ее избы, не дали проклятой поживиться, опять нужду терпит! Такой щедрости от мужа она не ожидала. Или сработал план Котофея Баюновича, значит, вернется вскоре. Или заклятия, наконец, заработали должным образом... Хорошо-то как! И повод есть отблагодарить Его Величество… — Мне бы скорее, нужда не терпит, — поторопила она министров. — Заказала я золотую рыбку, но недостает средств. Подкуп уже посулила, запросили немало. Народу золотой рыбки всегда не хватало. И все на мне! Развратился народ…
— Истинно, Матушка, истинно! Плох тот вол, по спине которого плетка не хаживала. Не приучен пахать. Так и народ неразумный, выгоды своей не понимает. Откуда ему фураж взять, если не пахано поле? Ну да мы это исправим! — пообещали оба новых министра, низко кланяясь.
— Как мыслим-то мы с тобой одинаково, — опять восхищенно произнесла Ее Величество, почти с обожанием глядя на нового министра, который был из цыганских евреев.
Пятясь, новые министры покинули тронную залу.
И почти сразу в тронную залу вбежал, нет, ворвался господин в папахе и с шашкой наперевес.
— Ну что еще случилось? — спросил недовольно Его Величество, который уже собрался уходить, узнав во вновь прибывшем генерала Кидалу Забейка.
— Не просто так! — воскликнул генерал, кидаясь в ноги Ее Величества. — Матушка Благодетельница, не оставьте детей свих! Матушка, вот вам истинный крест, мой недогляд!
Ее Величество отпихнула ногой генерала и села обратно на трон. Она собиралась последовать за Его Величеством, потому как благодарность ее распирала внизу живота и приятно постукивала и звала за Его Величеством, но Его Величество уже вернулся и сел на свое место. И ей ничего не оставалось, разве что последовать примеру.
— Не стони, дело говори! — приказала Ее Величество. — Да не мне, паскуда ты этакий! Я силой не воюю — я слабостью побеждаю!
— Ваше Величество, — умоляюще простонал генерал, чуть сместившись в другую сторону поближе к Его Величеству. — Не достает нам опыта взять под контроль неуставные отношения!
— Что, опять кто-то сбежал? — грозно и насмешливо спросила Ее Величество.
— Кто? Догнать! Посадить под арест! Сгноить! — яростно взревел Его Величество.
— Ваше Величество, поймали уже! — оправдываясь, быстро проговорил генерал. Выглядел он затравлено. — Да только офицеров на всех ребятушек не хватает! Нам бы войной куда или конфликт какой!
— Не дави на меня! За правое дело должны бойцы страдать! — сказал Его Величество твердо. — Кровавые бойни много крови зазря проливают! Беречь надо и каплю крови. Привыкли достояние государства разбазаривать. Каждому лишь по пять литров дано! Качали бы по грамм четыреста, так через неделю или две можно снова запускать бойца в дело...
— А удовольствие какое? — недоуменно поинтересовалась Ее Величество. — Дело ведь не только в голоде! Забыл, что только что сказал умный человек? Проклятые должны получить сполна от Бога, да донести клятвы определившихся. Такая у них судьба! Или ты хочешь, чтобы весь народ стал проклятым? Спаситель Спасителем, а жертву перед Папашей Его не положишь, неизвестно, как отнесется. Кто положил — тот и живет, а не было бы нас, как народ бы жил? На кого бы стал равняться?
— Все ресурсы израсходуем, чего делать-то будешь? — осуждающе спросил Его Величество Ее Величество. — Каждое удовольствие добавляет одну проблему. А так, одним бойцом двух зайцев стреляем. И волки сыты, и овцы целы. Вдова, может, и не проблема, так ведь и детушек не нарожает! Пусть сначала наплодятся. Сколько готовим вдов для жизни, а что получаем? Десять вдов на одного мужика и все равно не хватает! А тут еще эти, заезжие, вывозят, следов не сыщешь. Не дело это!
— Богатеньким все достается, — усмехнулась Ее Величество, не загружаясь ни информацией генерала Забейка, ни нравоучениями венценосного мужа. — Наобещают горы злата, а дурочка поверила и снялась с насиженного места. Только ее и видели. Сколько их уже нашли в сточных канавах три-запредельных государств, а они все едут и едут, едут и едут! Свои бы, может, пожалели, все ж не чужие, у кого сестра, у кого дочка. Ну, попили бы кровушки чуток, ну, в другой раз попили, а в промежуточке, глядишь, и оклемалась. А бедуины присосутся, так и сосут, пока до капли не выпьют. Так жалко кровиночку! — Ее Величество смахнула слезу.
— Я говорил! — встрял генерал. — Уже и армия голодает. Хуже всех наша армия живет! Не прокормиться нам самим без государственной помощи. Не губи, Отец Родненький, пожалей моих братьев и сестер! Не могу я один решить возложенную на меня задачу, не достать мне столько прокорма на такую ораву!
— Но-но! Ты не заговаривайся, мы тоже о братьях и сестрах радеем! — поставила генерала на место Ее Величество. — Может, и нам ввозить? — предложила она, обратившись к Его Величеству.
— Помоги вдове — и она тебе себя из Ада выпить отдаст. Не заманить нам тамошних вдовушек в нашу Мутатень, — горестно вздохнул Его Величество. — Три-пятнадцатое государство все под себя гребет. Откуда столько денег у них? Не иначе секрет прячут!
— Сам подумываю, Отец Родненький! Как бы разжиться секретом-то! Я бы за десяток лет у них выведал, кабы мне содержаньице! — запричитал генерал, с надеждой посматривая на Их Величества.
— Ты вот что, генерал, на могилу себе попросил содержаньице! — рассердился Его Величество, подозревая генерала в измене. — Перевернуться не успеешь, покамест в осиновый кол упрешься! Сам разузнаю. Был бы секрет... Да этот секрет на виду у всех! Печатают валюту, а мы им покупаем! А ты выводи бойцов, пора нам с три-пятнадцатым в шахматы поиграть. Мы, брат, не хуже. Нам земля впятеро больше рожает!
— Ты чего удумал?! — возмутилась Ее Величество. — В своем уме?
— Да я не о том, — отмахнулся Его Величество. — Присоединимся, а не противопоставимся... Попробуем убеждать бойцов в благом на чужой территории… Где там у нас горячие точки?
— Три-двадцать первое, три-двадцать второе, три-двадцать третье… — загибая палец за пальцем, перечислил Генерал Забейка.
— Замаял в конец, и так понятно, что в Черном и Рыжем Земноморье! — сделал жест Его Величество, останавливая генерала. — У них там сокровищ под землей, будто специально кто положил, чтобы покоя им не было... Вот что, давай-ка ты в бой с бойцами миротворцем! И результат тот же, и цель благая. Ну и... слово красивое. Будешь горячие точки остужать, — решил Его Величество, снова вставая и давая понять, что разговор окончен.
— Помилуй, Батюшка! Да как же, — взмолился генерал, — спекусь я, ей Спаситель спекусь! Как же я?
— Не спечешься. Военное оборонное предприятие выдаст тебе камуфляж. Солнцезащитный. И запиши, — приказал он писцу, показывая жестом руки генералу на выход, — бабам за то, что рожать будут, двести пятьдесят тышь золотом каждой… за второго ребеночка! И за каждого последующего!
— Это ты умно придумал! — похвалила мужа ее Величество. — И не сразу, — она тоже диктовала писцу. — И не сразу, и не в руки! А лет эдак через пять-десять, когда ребеночка уже можно будет определить по всем правилам. На образование там, на жилье, на возврат кредита, а пока пусть на сохранении у государства в казне полежат.
— Это как? — удивился Его Величество. — На жилье? На образование? А кредит?
— Ну, что для сиротки покупаешь, это еще доказать надо. Жилье в десять раз дороже стоит. Откуда, опять же, у банального человека такие деньги? А пока не куплено, не доказано! А вдруг на мамашку у кого жажда западет? Нам все равно за сиротками присматривать. Будет на что — и пусть знают, во что нам это обходиться. И если кто соберется зубки об сиротку поточить, платит пусть. Тогда и сиротки нам золотым яйцом станут. Много их между пальцев утекают. Не пойми, кому досталась и чья она... Сколько наших голубя своего не достают! А ведь сиротки тоже чьи-то голуби.... Надо лицензии вводить, как в три-пятнадцатом. Образование определим в заведении после школы. Вампирам помочь не грех, а проклятым заведение не осилить, им бы школа умнее помогла стать! Да кто вспомнит про Указ через столько-то времени? Отменить никогда не поздно, а детки народятся и подрастут. А кредит... Тут как дал, так и взял, как процент, банк от нас никуда не денется. Взял пятьдесят, а вернул двести пятьдесят... Это ты очень умно придумал!
— Да где уж умно?! Раздал бы казну-то, что-то у меня сегодня голова какая-то… — Его Величество пощупал голову, отложив корону в сторону. — Наперед ты у меня все знаешь! Как красное солнышко. И светишь, и греешь, и глазам не больно... Приду сегодня, не допустишь ли в опочиваленку? И ты иди, — отпустил писца Его Величество, присасываясь губами в поцелуе к Ее Величеству, не обращая внимания на секретаря, который слегка покраснел.
— Красное белье надеть? — спросила Ее Величество, тяжело дыша.
— А хоть бы и красное! — сказал Его Величество, повторяя маневр. — Кожу с меня сдери! Порви! Выпей до капли! — прошептал он горячо.
— Это я умею! — пообещала Ее Величество полушепотом, раскрасневшись. — В гробу заставлю лежать и при лужке петь!
— Сердце мое, может, не ждать уже ночи-то? Ну что еще?! — закричал он, заметив, что дверь в залу отворилась и закрылась.



Цитата:
Глава 10. Вершина Мира
— Вершина Мира! — наконец, торжественно провозгласил Дьявол, вставая во весь рост на уступе, до которого Манька и Борзеевич еще не добрались. — Эге-ге-ей! — заорал он, сотрясая основы Бытия.
Двое изможденных его спутника взобрались следом, подобрали веревку, обошли скалу, которая уходила в небо в виде стелы еще метров на двести, поднялись чуть выше, прошли метров сто, спустились вниз с другой стороны и, оказавшись рядом с Дьяволом, свалившись совершенно обессиленные, как два куля с мукой.
— Эй вы, замороженные, подъем! — попинал их Дьявол по очереди. — Нельзя оставаться на таком холоде, окочуритесь, будете на все времена новой загадкой...
— Представляю, — простонал Борзеевич. — И будут гадать, кто и на кой ляд забрался так высоко, чтобы принести жертвенных агнцев кровожадным богам, будто внизу нельзя было зарезать... Самые умные умы будут спорить, изучая наши черепа, в поисках покалеченности — и будут правы!
— Ага, и кулачные бои устраивать, доказывая, что не все явленное уже явно не тайное! — прошептала Манька, еле ворочая посиневшими губами. — Слушай, Дьявол, а почему твоя Вершина Мира усеяна костями? И пеплом? Это что же, Борзеевич, мы опять с тобой не первые?!
Даже Борзеевич приподнялся, осмотрелся, воззрился на Маньку, соображая, по определению умно она сказала или нет. Потом повалился, отвечая согласным протяжным стоном.
— Ну, ты, Маня, скажешь тоже! — разочарованно с осуждением произнес Дьявол. — Всего четыре месяца идем по горам, а вы так расклеились! Это — желающие высказать свое мнение по мнению уже высказавшихся. Поверьте, вы не первые и не последние. Подняться сюда можно многими путями... Иначе, зачем-то же я установил ее здесь и назвал так. На кой черт она сдалась бы мне самому? — он расправил плащ и присел рядом, давая им отдышаться. — Всем интересно посмотреть, как выглядит мир с точки зрения Бога. А когда взглянули, не так много желающих, — он неопределенно кивнул в сторону костей, — спуститься вниз. Мой магнетизм замечательно подходит для медитации. Тут, дорогие мои, самое спокойное место. Никто не отрывает достойного величия от созерцания — и столько открывается интересных моментов, что невозможно оторвать взгляд. То я являюсь совершенномудрым всем своим многообразием в редчайших формах, то самопознания себя, то трансформации из одного вида в другой, то реинкарнирую по головам исключительно достойнейших людей. И как одно из многих проявлений Бога, нисходит на человека благодать, заполняя пустоту пространства многочисленными картинами блаженствующих мироощущений.
Дьявол впервые в горах взвалил Маньку на плечи и легко доставил в укрытие, доставая ветку неугасимого полена и зажигая ее.
— Не четыре месяца, а сто сорок три дня! — закричал ему вслед Борзеевич с возмущением. — Внизу уже весна закончилась, а тут лета не бывает!
Дьявол оставил Маньку, вышел и вернулся с Борзеевичем, свалив его рядом. Потом он чуть подвинул скалу, прикрывая вход. Ветка запылала ярче, и скоро стало теплее. Но горела она не огнем, а светилась, но как-то наоборот, будто вбирая в себя огонь, который полыхал внутри ее.
— Силу набирает! — сказал Дьявол восхищенно, наблюдая за ветвью. — Дерево твое, Маня, сейчас тоже на Вершине Мира, по той ниточке, которую мы с вами протянули. Там, в благодатной земле, в эту минуту такая красота нарастает — такую красоту белый свет, может, только разок другой и посмотрел. Но не понял! И перестала красота существовать.
Манька и Борзеевич мгновенно уснули, даже не успев подумать о горячем кипятке.
— А вы все чудо рождения продрыхните! — недовольно проворчал Дьявол, тихо про себя улыбнувшись, когда из ветви вышел луч и ушел в космос.

Когда Манька проснулась, она не сразу поняла день или ночь.
Небо было черное, слегка подернутое голубой дымкой, со звездами — но светило солнце. Только не такое, как его можно было видеть с земли. Пылающий шар катился в черном небе, и луна неподалеку казалась не желтой, а черно-серо-бледной, испещренной кратерами и провалами, и сразу стало ясно, что нет в ней ни тепла, ни жизни. Ветра как такового тоже не было, но кругом все равно завывало со страшным свистом. Она лежала и смотрела на ветку неугасимого полена, слушала, как Дьявол и Борзеевич говорят о чем-то своем, только им одним понятном, на незнакомом языке, прихлебывая горячий кипяток, настоянный на живой воде.
— Вот и Маня проснулась! — весело воскликнул Борзеевич, заметив, что она уже не спит. Он отогрелся и стал похож на себя. — Доставай каравай и наливай себе в кружку — празднуй! Мы все-таки покорили Вершину Мира! Под горку скатимся, как два колобка...
— Да уж, — проворчал Дьявол. — Празднуй, Маня, празднуй, твоя взяла! Недолго тебе осталось... радоваться, — последние слова он снова произнес как-то не так — с неопределенной грустью, в которой почудилась ей неизбежность.
Сразу кольнуло сердце. Странно, Дьявол таким грустным был только раз, когда сообщил, что предстоит битва с оборотнями. На этот раз она не подала виду, что обеспокоилась, улыбнулась от уха до уха. Ведь правильно сказал Борзеевич, под гору в своих железных обутках покатится, как на лыжах. А с санками только успевай смотреть, чтобы не свалиться в пропасть. Уже умела грамотно удержаться в равновесии, управляя посохом, как штурвалом корабля, вовремя остановиться, если впереди была пропасть или яма. А снашивалось под гору железо еще быстрее, чем в гору. Так о чем переживать?!
Она достала из котомки большой каравай, отрезала сколько отрезалось. В рушнике железо оставалось мягким, будто пластилин, пропитавшись запахом пирогов избы.
— Манька, а вот если бы мы лампу взяли, ты чего бы загадала? — спросил Борзеевич, явно о чем-то помечтав.
— А ограничения у нее были? — поинтересовалась она у Дьявола.
— Естественно! — ответил он. — Она ж не просто так там лежала! Нельзя загадать, чтобы тебя полюбили, — он загнул палец, — нельзя смерти никому пожелать, — загнул еще один. — Нельзя загадать благодеяния всему миру. Там, Маня, такая хитрость, что все желания вне города исполнялись лампой с некоторой нечестностью. Все, что пожелал человек, изымалось другим.
— Тогда ничего полезного, — подытожила Манька разочарованно. — А почему в трех городах лампа лежала, а в четвертом нет?
— А меня спроси! — Дьявол расплылся в широченной улыбке. — Замануха такая, чтобы история о проклятых городах не забывалась, и каждый мог убедиться, что все желания человека не стоят выеденного яйца.
— Ну не скажи! — оторопел Борзеевич. — Если бы заказал себе новую одежонку, чем плохо-то?
— А ты Маньку попроси, она сошьет. А я помогу! А ворованное носить, это знаешь ли… — строго пристыдил его Дьявол. — Закон сохранения материальности. Я с ума сойду, если у меня на пустом месте начнет нарастать, а в другом, наоборот, убывать...
— Перестаньте вы! — остановила их Манька. — У нас времени нет и сил, подбирать всякую дрянь. Она после вампиру достанется — ох уж он посмеется! Мне, вот, интересно, что с теми тремя там произошло, как они туда попали? Мы о вампирах больше вспоминаем, чем о товарищах, будто по колено в крови они были. И куда делись?
— Уверен, у меня нашелся бы какой-нибудь ответ! — сказал Дьявол, хитро прищурившись.
Манька и Борзеевич переглянулись и дружно промолчали, дожидаясь, что Дьявол сам сообразит — ждут продолжения.
— И вот вампиры проклинали город. И становился он невидимым в том месте, где стоял, и видимым в том месте — где его не было. Как бы запечатанный. И не было в нем времени. Но я над временем, сыт и пьян, как вампир, — голос Дьявола прозвучал таинственно и торжественно. И тут же обратился к ним с виноватым признанием. — Дело в том, что вампиры, которые его ограбили, уже давно забыли о нем и ушли из жизни, а у меня такой город всегда перед глазами. Я бессердечен, но не кровожаден. И молили меня жители вернуть их на день назад и сохранить память о том, что случится вскоре. Я и подумал, чем черт не шутит, а вдруг кто-то откроется с другой стороны? Дам возможность человеку праведному выйти из города.
Борзеевич посмотрел на Дьявола и покачал с одобрением головой:
— Помню, в стародавние времена один человек сказал: «Если праведность выше, то кто как не ты должен поднять праведника? Неужели изливая гнев, прольешь его и на голову праведника?» Мудрый был человек! — похвалил Борзеевич.
— Правильно... Этот вопрос поднимался не раз и не два... Взять ту же Гоморру или Содом. Если в городе живы пятьдесят праведников, то можно ли утверждать, что город достиг критической точки грехопадения? Вряд ли... Но если один или два, не проще ли вызволить праведника и устроить показательную порку?
Манька недовольно покосилась на обоих.
— А о человеке, который взял да и спас город, ты подумал? — укорила она Дьявола.
— Ну конечно! Разве не справедливо, что я дал ему спасти и праведника, и неправедника — и получить плату, которую платят они за свою жизнь? — ответил Дьявол, рассердившись. — Зато теперь каждый из троих знает, что жизнь не всегда в руке Бога, но в руке человека, и чем плата праведника отличается от платы неправедника. И лучше бы тебе понять это на чужом примере.
— Но как узнаешь, кто праведник, а кто не праведник, пока не спасешь и не получишь плату? — не согласилась Манька. — Я о себе не знаю, а что говорить о других? Возьми мою деревню, да и прокляни — кто побежал бы мыть человеку ноги, поить-кормить и осыпать имуществом? И я бы подумала: с чего? С какой радости? Посмотрела бы на соседа слева, на соседа справа. А если сосед, который всегда был умнее, не пошел — то разве я должна? Я того человека не знаю, и вся деревня засмеет меня, подумала бы я, когда день придет и уйдет, и ничего не случится! Лучше пойду-ка и пересижу эту ночь где-нибудь! И получается, что все бы поравнялись на кузнеца господина Упыреева, который первый, кто проклял бы деревню, чтобы забрать то что имеют. Скажи-ка я против Благодетельницы — в раз заплюют. Тем троим повезло, что не мою деревню спасали, и нашлись таки люди... И что четвертый город оказался не из нашего времени. Жители поддержали их, а не царя-вампира. Но много ли найдется завистников пролежать в каменном саркофаге тысячелетия, чтобы потом прожить обычную человеческую жизнь? Я бы точно не согласилась! Даже ради гор злата-серебра...
— Вот поэтому, Манька, Сад-Утопия ни с какой стороны тебе не светит, — по простому объяснил Дьявол, развеяв все ее сомнения. — Ты в Сад-Утопию не попадешь! Никогда, ни под каким предлогом! Я же говорю, проклят человек и мерзок. Как бы жила потом, когда умер бы человек? Ведь умирали на глазах!
— А мне кажется, что ты, Маня, не пожалела бы! — возразил Борзеевич. — Что же, трудно разве покормить, омыть ноги и отдать бижутерию за жизнь?
— Ну, может быть... — согласилась Манька. И тут же разуверилась. — Это мне, так ведь и отдать-то нечего! А если целый мешок настоящих украшений? Если бы сокровища у меня были, вряд ли...
— Человек ценит сокровища, когда они у вампира, а когда в руке, он не ищет их, — уверенно заявил Борзеевич. — И строит дом, и дает в долг, и помогает сироте... У человека сокровище не задерживается.
— Вот если бы валялся на дороге пьяный человек и замерзал, не подобрала бы. Что мне с ним одной делать? Может, соседей бы попросила или милицию вызвала, чтобы забрали... Откуда знать, что пожалела бы, который на площади?
— На кой черт тебе червяка в дом тащить? Я первый, кто вышиб бы из тебя дух этим червяком... — успокоил ее Дьявол. — А червяки из него непременно полезли бы. Больной человек и добрый — два разных понятия. Но вы меня перебили... И вот, дал я городу лампу с тремя желаниями и сказал: если в город войдет человек и услышит их, то у них один день и ночь, чтобы спасти ему жизнь — и будут спасены.
Много людей приходило в проклятые города. И проходили мимо, не замечая. И брали сокровища, оставаясь там навсегда. И уносили лампу. И получали и теряли. Но нашелся для каждого города человек, который выполнил первое условие и потер лампу, попросив, чтобы она исполнила желание жителей — и они вернулись и помнили.
Но как только время поворачивалось вспять, люди думали, Манька, совсем как ты. И начинали прятать сокровища, чтобы ни один вампир не нашел, прятались сами, или наоборот, готовились к приходу вампиров, уставляя столы яствами, пока человек, который один и мог бы их спасти, умирал на площади. Любовь и ненависть, мысли о прошлом и будущем напитали их снова. Они снова хотели и есть, и пить, и веселиться. И в тот же час появились новые рассуждения: «вот я скроюсь с добром, и будет мне хорошо, и никто не узнает!». Они помнили лишь о том, что в ту ночь нападут вампиры, и каждый должен одному человеку омыть ноги, накормить, и отдать сокровища, а не о том, как пролетали тысячелетия, и каждый пил чашу гнева, и как проливалась из них кровь. Они хотели изменить не судьбу, а обойти меня — состариться, не увидев своего проклятия. Но судьба их была уже предрешена, думали они о том, что им не дано.
— Не все! В первом городе праведников было много. Во втором вполовину меньше. А в третьем… — Манька задумалась, испуганно подсчитывая.
— Один дом на окраине, — хрипло сказал Борзеевич, с ужасом в лице. — Я видел. Маленький… я думал это хлев. Там, наверное, и сокровищ-то не было!
— Было. Одно оловянное колечко, три яблока и сухарь, который женщина нашла на помойке, за домом богатого работорговца, — засмеялся Дьявол. — Она долго думала, отдать ли его, не оскорбит ли тем человека, и когда положила, призналась, что нет больше ничего, чтобы сам решил — нужно ли ему.
— И он взял? — поинтересовалась Манька.
— Сухарь съел, кольцо не имел права вернуть, а яблоки вернул, чтобы она могла накормить детей перед дорогой. Но это уже другая история. Но разве дело в сокровищах и в еде? Чем их менее в наличии, тем они более значимы.
— Вот! — вставила Манька. — Спаситель то же самое сказал... Хоть и вампиром был!
— Она не подала, она отдала! Не Богу, а человеку! Чтобы спасти его, а не себя. — поправил ее Дьявол. — И спасла. Я плел нити из того самого кольца... Манька, если бы столько жертвовали на больницы и дома для малоимущих, сколько жертвуют на храмы и церкви, которые есть в каждой деревушке, и все украшены, как царские палаты, в государстве не осталось бы бедных. Все, кто служит при храмах и церквях, зарплату получает вовремя. Это огромные организации, как спрут, охватывают все, чем живет человек, и нет среди служителей ни одного, кто мог бы сказать, что слышит голос Бога.
И вот, четвертый город прокляли вампиры, и опять стали просить жители, чтобы я помог им.
Тогда показал им три города, и тех троих, которые умирали мучительной смертью. И дал им время подумать. Мне нравился этот город, вы видели, как они защищались. Но, честное слово, если бы они и дальше стали просить о том же, я отвратил бы лицо.
Они долго совещались. И вдруг — стали просить, чтобы ни один человек не пришел к ним, а если придет, не услышал бы их.
«Нам не надо лампы, и пусть мы останемся проклятыми или умрем, — сказали они, — но не убьем человека!»
И тогда я сказал: пройдет по трем городам человек, услышит и увидит, но не соблазниться, и перестанут существовать проклятые города вовек, а мертвые восстанут — и если придут в их город, то должны будут они исполнить то, чего не сделали жители первых трех городов, и город будет жить.
И тогда они просили меня: дай нам одну ночь, и пусть это будет день, и, может быть, мы успеем!
Вот, все так и вышло! — закончил свой рассказ Дьявол.
— И успели? — спросила Манька, затаив дыхание.
— Ну, не стоял же город на прежнем месте, когда проснулась — значит, успели!
— А я тут при чем? — поинтересовалась она, в тайне подозревая, что сыграла не последнюю роль в этой истории.
— Ты не при чем, — засмеялся Дьявол. — А у тех трех три желания все же сбылись. Они их не загадывали, но получили. Я подумал, чем черт не шутит, наверное, именно это заказал бы человек, который держал в руках лампу и отказался, чтобы дать другим то же самое. Получили три человека и богатство, и уважение, и славу. И самое обидное для тебя, ты сидела на самом важном месте — попой на ключе дракона, а тебе кукиш достался! Ведь не будь тебя, не спаслись бы и не спасли — когда еще на свет родилась бы такая дура?! Чудо — семь чудес света рядом не стояли!


_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 08 фев 2016, 21:11 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Часть четвертая:

Всей нечисти Нечисть

Вложение:
Дьявол_4.rar [308.93 KiB]
Скачиваний: 28


Цитата:
Глава 8. Дьявол с сюрпризами…
— Манька, обиделась что ли? — расстроенный Борзеевич поковырял в носу пальцем. — Я же помню, город стоял здесь, а где площадь была, найди теперь под снегом-то!
— А говорил, память фотографическая… Тут дома были или нет? — с обидой в голосе возмутилась Манька, ткнув наугад посохом в снег и расплавив его до лужи.
— Это первый город… Вырос так неожиданно! Я в совершеннейшем потрясении был! Кто в таком состоянии по сторонам смотрит?! — сокрушенно оправдался он.
Борзеевич потерянно стоял на высоком месте, тупо уставившись на обширную территорию, которая открывалась ему с высокого скального выступа. Улицы города, по которым они прошли, петляла, и шли они не просто по улице, а забегали то в один дом, то в другой, глазели по сторонам и выходили из домов порой через другой вход.
— Теплее, теплее… Тут вы зашли в город, а тут что было? — хохотал Дьявол, сидя на камушке и наблюдая за обоими.
— Тут? — Манька с минуту смотрела в указанное Дьяволом место, морщила лоб и потирала виски. — Ворота… наверное… открытые, а у стены что-то темное было… Или это было во втором городе? — она остановилась, уставившись в пространство перед собой. — Ну, бли-и-ин!
Они уже битый час колесили по тому месту, где видели город. Город исчез, теперь тут была обширная, сравнительно ровная, будто кем-то наискось срезанная вершина, которая ничем не отличалась от прочих горных ландшафтов. Камни, скалы, снег. Ни лампы, ни саркофага, ни намека на сам город — все замело. Ну, лампа, понятно, она небольшая, а саркофаг? Но разве разглядишь, если каждый камень откололся от чего-либо художественно?! Чтобы обследовать каждый камень на предмет отпечатка от руки, носа или ноги — тут и месяца будет мало. Нужное — оно всегда в самом конце... И даже затылочное зрение показывало какие-то ужасы, которые к городу вряд ли имели отношение. Вампиры, в общем, репертуар не меняли, оплевывали, уродовали, поганили ее саму, поминали Борзеевича и какого-то вампира, который был вызван к жизни и упорно продолжал оставаться ее сообщником, хотя ему предлагалась помощь в борьбе за выживание в этом изменившемся, несомненно, в лучшую сторону, мире.
Рассмотреть подробнее и понять, что за вампир, у нее времени не было. Дьявол торопил и посоветовал на время на вампиров забить. Вряд ли взывали к Его Величеству.
— Уже обед скоро, быть не может, чтобы ты забыла! — наконец, сказал Дьявол сердито.
Манька, к неудовольствию Дьявола, попросила его встать, порылась в снегу и в этом месте, извинилась и отошла, раздумывая.
— Ну! Что ты тут искала?! — спросил Дьявол, выразительно удивляясь усмешкой.
Манька покосила в его сторону: с него станется, мог сидеть с намеком. Она медленно побрела в сторону Борзеевича, пиная носком ноги камни и снег.
— Площадь, Маня, чуть дальше центра была, а я сижу у ворот, — крикнул ей вслед Дьявол. — И прошу тебя, не наступи на железо, а то донашивать заставлю.
— Ой, а они тоже носили железо? — она резко остановилась, радостно выдохнув, припоминая встречу с человеком из первого города. — А шли босиком!
— Милая, ты меня удивляешь! — наставительно пожурил ее Дьявол. — Кто ж в такие горы полезет иначе? Тут сплошной магнетизм, не прилипнешь — снесет!
Манька полюбовалась на подошвы своих ног, обутых в теплые сапожки.
— Не прилипаю же, нет у меня нынче столько железа! — возразила она.
— А разве сама ты не железяка? — напомнил Дьявол. — Забыла? И они железо ели… Правда, доброе. Слава Богу, Упырь тогда еще не родился. А само по себе оно иногда разрушается, если человек на него день и ночь смотрит тысячу лет. Какое железо не сгнило бы за такое время? А сгнило оно на человеке, въедаясь в плоть. Пролежи-ка в железе-то вечность, не захочешь, а пропитаешься. Но на кой оно тебе, ржавое? — пожал плечами Дьявол.
— Оно рукотворное! — весело воскликнула Манька, поднимая посох. Выглядела она довольной. Борзеевич, который залез на каменную скалу от греха подальше, тут же слез и неспеша направился в их сторону, согревая руки дыханием.
— Камень, покажи, где человек железо свое оставил? — попросила Манька, слегка ослабив хватку, чтобы не она управляла посохом, а он ею.
И сразу почувствовала, как потянула ее сила камней, засветившихся голубоватым светом, по пику вершины в обход скал, на которых только что сидел Борзеевич, поднялась по щебеночной насыпи, пересекла снежный занос и остановилась.
Посох постучал о землю три раза.
— Вот, нашла, — довольно сказала она, расплавив снег, направляя воду в сторону, и выковыривая два примерзших к земле изношенных до дыр ботинка.
От них почти ничего не осталось, и, пожалуй, можно было оставить — железо рассыпалось в руке, когда она нагнулась и подняла один. Человек не то снял железо, не то просто вышел из него. А возможно, железо перестало для него существовать, как бытие, в котором он был лишь гостем. С другой стороны, как-то ковали санки и ничего. Сдавалось ей, что и железо, как все, что от Дьявола, времени не боялось, но за такое время пропитаешься не только железом, но и пониманием: если открыл человек ворота вампиру — оставь его, и пусть вампир с ним сам разбирается.
Ну или Дьявол...
Лампа и статуя лежали тут же, неподалеку, но ключ нашли не сразу. Видимо, человек сумел сойти с того места, где вампиры закопали печать. Все же, в первом городе многие люди исполнили свою часть договора. Землю перекапывали, разбивая камень. Манька мечом и посохом, Борзеевич помогал откидывать в сторону обломки, орудуя кинжалом, стрелой и колышком. Ключ к поверхности был чуть ближе, чем на площади города. Наверное, часть земли с того времени унесло вместе с ледником, который потихоньку съезжал вниз, утаскивая грунт и камни за собой.
— Вот он! — весело заорала Манька, вытаскивая на божий свет черный круг, с полметра в диаметре, с выгравированными надписями, как на Дьявольском кинжале. В центре распластался сплющенный с обеих сторон трехглавый дракон, каждая его голова упиралась в одну часть ключа.
— Ну, так я его разбиваю? — спросила она у Дьявола, который прохаживался неподалеку, к чему-то прислушиваясь, тревожно всматриваясь в вершину четвертой горы.
— А он тебе нужен? — спросил он, мельком бросив взгляд в ее сторону.
— Нет, — ответила Манька, пожимая плечами.
Она с силой махнула мечом. Выскочил сноп искр, ключ отскочил, прокатившись по земле, не получив ни царапины — не погнулся даже.
— Сначала колпак сними, — с озабоченной подозрительностью рассматривая ключ, посоветовал Борзеевич.
— Какой колпак? — повернулась она в его сторону, слегка растерявшись.
— Мой, — подсказал Дьявол. — Шутовской колпак. Я когда его сюда положил, мысленно произнес, сколько чудес претерпит город. А ты произнеси мысли вслух. Удиви ключ своими знаниями.
— Помнишь, Маня, когда мы были в четвертом городе, те люди достали из под тебя такую же штуковину? А как сломали, дракон испустил дух, — напомнил Борзеевич. — Они не мечами махали, а крутили ее так и эдак и хихикали...
— А-а! — сообразила Манька, примериваясь к ключу, огорчившись, что пропустила такой ответственный момент, увлекшись битвой. Один из призрачных людей в это время рубил головы дракона. Жаль, что не порасспросила.
Но ни одна умная мысль не пришла в голову. Манька вертела ключ и так, и эдак. Город как город, ну прокляли его, а чудеса при чем? Борзеевич тоже подошел, рассматривая ключ.
— На подсказки смотри, — снова посоветовал он. — Это головоломка! Видишь, город нарисован, и крест на нем. Город не город, а условно башню с тремя домиками, наверное, можно числить городом. А тут башенки перевернулись, будто в воде отразились, и креста на них нет…
— Что? Город будет стоять в одном месте, а видеть будут в другом? — Манька повернула ключ в руках, рассматривая знаки.
И вдруг надпись на ключе загорелась, по ней пробежал огонь, и одна треть ключа выпала и преломилась.
С минуту любовались останками полуразрушенного ключа, забыв закрыть рты.
— Э-э… Круто! — Борзеич даже вспотел, внезапно переживая за благополучный исход дела.
— И не будет в городе жителей, но все они будут живы, — уверенно сказала Манька, заметив пустой город и перевернутых людей, которые тянули руки вверх.
И еще одна часть ключа треснула и вывалилась, рассыпаясь обломки.
— И будет город охранять дракон, который не увидит его, пока охраняет? — заинтересованно прочитала она третий рисунок, на котором был нарисован город и дракон с завязанными глазами.
Последняя часть ключа треснула и раскололась. Дьявол посмотрел на ключ с тоской, тяжело вздохнул, исторг их глаз голубой огонь, оплавляя осколки.
— А теперь вам придется бежать бегом, — ядовито сообщил он, ухмыльнувшись.
— С чего бы? — разом вскинулись его спутники.
— Потому что сюда ползут два других дракона! — порадовался он, довольный произведенным впечатлением. — Они будут здесь через сутки. В лучшем случае. Сейчас они у подножия четвертой горы. День на подъем той, ночь добраться до этой, день в эту гору залезть, и еще ночь настигнуть вас у подножия шестой горы. Итого, — Дьявол посмотрел на свои пальцы. — Двое суток. Эти горы чуть выше, но для них это не так существенно.
— В худшем? — хором, сдавленным шепотом, поинтересовались оба испуганных слушателя.
— Чуть меньше полтора суток. Летают они быстрее, чем ползают. Если им хватит воздуха и сил поднять себя, с вершины четвертой горы к подножию долетят часа за три. И от этой вершины к подножию той, — Дьявол кивнул на шестую гору, — еще часа четыре. Быстрее им не поспеть, возвышенности тоже приходится преодолевать ползком. Но все равно, у вас около тридцати часов, — подытожил он.
— Там люди? Или только драконы? — Борзеевич тревожно засмотрелся на Дьявола широко раскрытыми от ужаса глазами.
— А как они оказались у подножия четвертой вершины? — совершенно потрясенная, недоумением воззрившись на Дьявола, прохрипела Манька, слегка поперхнувшись и закашлявшись.
— Вы опять меня удивляете! — изумленный Дьявол развел руками, постучав ее по спине. — Цивилизации не стоят на месте! У них столько приспособлений, что вам и не снились! Взять, к примеру, ковры-самолеты…
Он замолчал, с любопытством наблюдая за онемевшими спутниками, которые потерянно и со страхом уставились на четвертую горную гряду и самую меньшую из ее гор. Наверное, там тоже когда-то стоял призрачный город, и Дьявол, чтобы тот уместился на вершине, подрезал ее.
— Но это еще не все приятные неожиданности на сегодняшний день… — порадовался Дьявол, что-то весело промурлыкав под нос.
Манька и Борзеевич промолчали, превратившись в само внимание. Оба стояли застывшие, с побледневшими и вытянутыми лицами.
— Нас догоняют тридцать оборотней, — беззлобно посетовал он, будто оборотни торопились дорогими гостями, нагруженные подарками, а они не приготовились.
Дождавшись, когда кто-то один пошевелится, он продолжил в том же благодушном тоне:
— Они злые и голодные. Всю ночь и утро поднимались в гору. Бегают они, сравнительно с ползущим драконом, примерно с одинаковой скоростью. Так что, оборотни опережают их на один день. Если драконы сумеют полететь, прибудут одновременно. И тогда вам крышка! Я буду расстроен, если они не справятся с вами, но не сильно. А справятся, порадуюсь за Помазанников. Кстати, — сказал он, оценивающе смерив обоих взглядом, — я ошибся, времени у вас меньше! Оборотни и драконы могут долгое время не спать...
Убитые известием, вопросов не задавали. Выразительный испуг мог бы объяснить больше, чем описание этого испуга. Ни Манька, ни Борзеевич радости Дьявола не разделяли.
— Будете выращивать нам еду на ходу, — строго наказала Манька котелкам, закидывая их в рюкзаки. — Что-нибудь такое, чтобы не спать…

Будут, не будут, она не знала, но в этом путешествии Борзеевич нет-нет, да и баловал их с Дьяволом изысками, о которых много рассказывал в первое путешествие. Семян у него с собой было много и разных, занимали они половину его рюкзака.
Вообще до этого момента их второе путешествие нравилось им обоим. Так все было красиво, и опыта хоть отбавляй. Никуда не спешили, не замерзали, вдоволь любуясь и своими надписями на скалах, делая некоторые добавления, упущенные в первом путешествии, и множественными эрами, которые слоями выставлялись из земли, и закатами и восходами, красочнее которых, пожалуй, было не сыскать. Ослепительно белый под солнцем снег вдруг начинал гореть и искрится всеми цветами радуги, горело небо, полыхая всеми оттенками от фиолетового до желтого, и светилось по ночам, поражая воображение красочностью развернувшихся гигантских полотенец. Небо тут чаще было чистое, без привычных облаков, разве что догонял циклон, который в высоту иногда был выше Вершины Мира.
А какие тут были звезды! Любая обсерватория могла лишь мечтать о такой с ними близости. Даже ступеньки нравилось подправлять, чтобы любопытные могли идти по их следу.
Проверили боеприпасы: в избах еще оставались Дьявольские стрелы, и колчаны теперь были полными — штук сорок у Маньки, и столько же у Борзеевича. И обычные, из неугасимого поленьего дерева, с серебряными наконечниками, выдержанные в живой воде по пятидесяти штук. Дьявольские стрелы берегли, но погоня оборотней могла помешать, а кроме того, могли не заметить засаду. Если оборотни нагонят, им не составит труда окружить их. Элемент неожиданности, который предоставил им Дьявол, был на руку и мог сработать только сейчас — вряд ли оборотни бежали по своим делам. Она не сомневалась, что Дьявольскими стрелами сможет легко достать их отсюда, чем там, внизу, когда у них появиться возможность спрятаться за скалами.
Манька встала на краю пропасти, прислушалась к пространству. И сразу нащупала бегущих зверей. Она натянула тетиву, выпустила стрелу и через минуту почувствовала, как стрела угодила в сердце. Там, где был оборотень, пространство стало чистым.
Чтобы выпустить тридцать стрел, понадобилось полчаса — главное отыскать зверя...
— Не так страшен оборотень, как его малюют, — удовлетворенно сказала она, подбирая посох. — Теперь на нас обижены только драконы!
Борзеевич крякнул и почесал затылок, взваливая на себя рюкзак. Недовольным остался разве что Дьявол. Но он всегда был недоволен, если что-то у Маньки и Борзеевича выходило по-человечески.
— Почему ты всегда умудряешься все испортить? — с укором проворчал он, через кругляшки пальцев разглядывая рассеянные по склону четвертой горы трупы. — Я приму к сведению, что маленькая стая не смогла вас напугать... — расстроился он, нахмурившись.
— Я переживаю за Борзеевича, — с вызовом ответила Манька, пытаясь сообразить: Дьявол пригрозил, или похвалил?
Наверное, похвалил — было лестно.
Дьявол покачал головой, наконец, простив ей и раздолбанный раритетный артефакт, без которого дракону не жить, и смерть оборотней. Он как обычно повернулся на сто восемьдесят градусов.
— Маня, знаю, ввысь на крыльях тебе уже не подняться… — он болезненно поморщился. — Им легко перенести на любое расстояние сознание и землю, но бремя физической материи, которая, являясь фундаментом, в некоторой степени и цементирует Бездну и сковывает их, особенно здесь, где воздух разряжен, и им не на что опереться, но кому-то дано поднять и фундамент, — сказал он строго и процитировал: — «Ибо то, что невозможно человекам, возможно Богу, ибо все возможно Богу».
— Это не про полеты, — возразила Манька, рассудив по-своему. — Это про то, кто может войти в Царство Божье. Дьявол, я не Бог!
— Это, Маня, про спасение ныне, во время сие, во время гонений и в веке грядущем жизни вечной... По-другому — смерть! Кто не успел, тот опоздал — и стал он пищей. Не спорь. Под именем Спасителевым всегда есть что-то, на что его положили — иначе имя не продержалось бы минуты. Взять, к примеру, двух Царей — Царя Содомского и Царя Салимского Мелхиседека, которые вышли навстречу Отцу Народов Аврааму, когда тот отбил у разбойников имение и имущество ближнего. Оба встретили его довольно приветливо, один принес хлеб и вино, а второй даже предложил взять у себя имение, оставив только людей. Думаешь, просто так Авраам отдал Мелхиседеку десятую часть всего, что имел с собой, и назвал священником Бога по чину, а Царя Содомского клятвенно заверил, что никогда не возьмет у него ничего?!
— Да хрен их знает... — рассмеялась Манька, внезапно обнаружив, что неожиданный вопрос не только застал ее врасплох, но и снял напряжение. Мысли как-то собой устремились на поиски ответа. Она поправила рюкзак на спине, направляясь к тому месту, где гора уходила вниз. — Все зависит от того, как он это сказал. Возможно, бились бойцы не на яву, а во сне, обращаясь друг к другу по имени отчеству, тайно. Тогда Мелхиседек проклят им, а Царь Содомский поднят до вампира. Вслух озвучил, тогда наоборот: Мелхиседек обращен в вампира, а Царь Содомский в проклятого, — Манька пожала плечами. — В Содоме жил Лот, ближний Отца Народов. Его притесняли, насиловали дочерей, гостей убивали, высмеивали. Он жил в Содоме, как я в земле вампира. Впоследствии Содом стал соляной пустыней, когда на него низверглись огонь и сера. Огонь и сера — проклятому. Или наоборот? — она задумалась, с любопытством посматривая на Борзеевича.
— Правильно, — кивнул он. — Если обозвать встречных вампира слугами, пусть и тайно, они ж обидятся. А если первосвященниками тому, кто на чин ниже, перед кем стоят (в данном случае Царя Салимского, поставленного над Царем Содомским!), то как бы почетно. Нельзя сказать, что Отец Народов совсем ничего не взял у Царя Содомского — Борзеевич поучительно воздел палец. — Он сам не взял, но взяли долю отроки, Анер, Эшкол и Мамрий, что равнозначно тому, что взял. Вампиры у проклятых как бы тоже ничего не берут, но раздевают до нитки руками слуг. В конечном итоге, все имущество проклятых достается вампирам, и что-то да падает на стол вампиру, который утвердился над проклятым Царем. Царя Содомского проклял, а Мелхиседека облагодетельствовал —и тайно, и явно. И все, что потерял Содомский Царь, когда воевал с другими царями, которые заманили его в смоляную яму, было отдано Мелхиседеку в десятой доле.
— И что? Отец Народов победил врагов ближнего, отбил имущество, имея его на руках, а тут раз — два царя! И он запросто кого-то обесточивает?!
— Не факт, но возможно, — с сомнением покачал головой Борзеевич. — Не сказано, что он встретился с Лотом, об этом бы непременно упомянули. Он распоряжался его добром, как своим, его имущество раздавал и его имуществом расплачивался, его имуществом покупал себе союзников. Царь Содомский, чтобы Отца Народов поприветствовать, вылазит из смоляной ямы. Смоляная яма могла быть и смоляной ямой, и закланием — Царь Содомский мог сидеть в ней в то время, когда встречал героя, ровно как выбраться из нее и успеть помыться. А Мелхиседек, Царь Салимский, зная Отца Народов, как сподвижника и как воина-истребителя, или как экстрасенса с богатющим опытом, вынес ему хлеб и вино. Хлеб и вино, кстати, тоже могут иметь двоякое значение. Или прямое, или пища для размышлений и услада, которая исходит от вампира. И тогда с одним он разговаривал, как с человеком, которого спасал, а второго, который ему польстил, поднимая героические будни в глазах человечества, поставил как бы на одну ступень с собой, чтобы слова Мелхидседека имели вес в глазах того самого человечества. Сути не меняет, кукушка хвалит петуха, за то, что хвалит он кукушку.
— Ну да, ну да! — с ироний произнесла Манька. — Вампирами переставляются не только слова Дьявола!
— Ну, — Борзеевич глубокомысленно ушел в себя, порывшись в памяти. — Павлик, он же Савл, убеждая народ, что новый закон, придуманный в том числе и им, Павликом, евреям понравится, обращается с призывом назвать христианских Святых Отцов первосвященниками вместо левитов, отделяя не левитам, а им десятую часть, которую те получали по закону обделенного колена. Он паскудно обличает их, настаивая, что он, новый богочеловек, пастырь верующим христианам, в том числе евреям, хоть и не является коленом, имеет право на подаяние, сравнив себя с Царем Мелхиседеком, который тоже им не был. На десятую часть священники претендовали во все времена, и при этом ни за что не отвечали — ни за дороги, ни за нищету в государстве, ни за воловье положение крепостных. Несколько десятков храмов названы культурным наследием, а само существование государства поставлено им в заслугу.
— Но при чем тут я и крылья мои? — вернула Манька разговор в обратное русло, обратившись на этот раз к Дьяволу.
— А при том, — возвестил Дьявол, рассмеявшись над увлекшимися спорщиками, — что именно такие Мелхиседеки штурмуют четвертую гору, желая отмщения. И два дракона бегут сюда не столько убить, сколько поставить на тебя, Маня, лапу, чтобы новые первосвященники оторвались бы на тебе за то, что любить себя заставила и бегать за тобой любимой по горам. — Дьявол выставил вперед руку, в которой оказались весы, а глаза его стали враз завязанными черной повязкой. — Вот весы, на одной чаше вы, которые оставят их с носом.
Манька и Борзеевич вскрикнули. На одной чаше весов и в самом деле сидели они, их уменьшенные копии. На весах они о чем-то весело болтали. Борзеевич не удержался и потыкал в себя пальцем, тот Борзеевич, который был в это время на весах, выставил ему кулак.
— А на другой — Святая Церковь, с Именем Спасителя на устах, обратившая гнев народа на двух антихристов и христопродавцев. Мелхиседеки так долго бились за крышу над головой, доказывая обратное, а вы стращать их надумали?! — Дьявол заставил повязку на глазах исчезнуть. — Глупо рыкать на льва, если он стоит перед тобой. И если не хотите, чтобы вас растерзал лев, придется лететь!
На второй чаше появились маленькие человечки в сутанах, которые волокли их в костер, так что уменьшенных копий теперь стало по две. Чаша с казнью сразу перевесила и оказалась у ног Дьявола, чаша, на которой сидели они вдвоем, взлетела вверх.
— Так и будет! — шмыгнул носом Борзеевич. — Подумаешь, чудо!
— Но их же много! Разве ж это чудо?! — возмутилась Манька. — Мы ключ нашли, город освободили, дракона завалили — вот это чудо!
— Народ по дракону уже скучает! — ядовито съязвил Дьявол, напомнив, кто они, а кто вампиры. — С одним драконом вы бы еще справились, но с двумя — это вряд ли. Станешь к одному лицом, второй нападет сзади, — Дьявол погладил Борзеевича по голове. — И Борзеевич тут тебе не помощник, он горит сразу и безо всякой надежды на выздоровление. Только силикатом и жив до сих пор... Глина, если ее обожгли, долго лежит в земле ни живая, ни мертвая. А головы у драконов не простые... Сруби одну, на ее месте две нарастет. До двенадцати. Больше им пока носить не удавалось.
Манька осуждающе покачала головой. Дьявол знал, что с крыльями у нее то и дело возникают проблемы. Опять поставил в невыносимые условия и рад. Выбора нет: хочешь жить — лети, не хочешь… Ну, как хочешь... И сразу стало стыдно: если уж на то пошло, люди из проклятых городов летали на крыльях не хуже Дьявола, а у человека из пятого города даже меча еще не было.
Она примерилась к расстоянию. Далековато...

С горы неслись с такой скоростью, что подивился даже Дьявол, довольный, что ему так легко удалось напугать своих спутников. Он все время был позади Борзеевича, то и дело подхватывая его за шиворот и оказываясь рядом с Манькой. Но когда вдруг впереди стали вырастать расколы и возвышенности, которые в горах были не редкостью, Манька почувствовала, что дело ее дрянь — теперь Дьявол был впереди, подсказывая куда ступить.
Подножия шестой вершины достигли поздно вечером. Было уже темно.
— Спать! — приказал Дьявол, кидая свой плащ на снег.
Не зажигали ветку неугасимого полена, не снимали рюкзаки, колчаны и другое оружие. Глотнули живой воды, чтобы восстановила за время сна силы, упали и сразу поплыли в невесомости, полностью отключившись от уставшего и утомленного тела. Сознанием они все еще продолжали бежать. Дьявол никуда не исчез. Он что-то пробубнил под нос — и мягкие хлопья мокрого снега повалили сплошной стеной в том месте, где они только что прошли.
Через четыре часа они были готовы, но Дьявол приказал выпить горячего чая на живой воде и не очень плотно перекусить. Еще была ночь, когда начали подъем. Глаза Дьявола освещали ступени, горели камни посоха, и сами ступени слегка светилась, указывая путь.
— Это зачем? — спросил Борзеевич, заметив, что белая стена движется за ними.
— Фору вам решил дать... У них восемнадцать голов, у вас только две. Немного покувыркаются в сугробах, выиграем часов десять... А то глядишь, заплутают. Параллели и меридианы здесь не то, что там, на большой земле, умнее расположились.



Цитата:
Глава 14. Героями не рождаются
— Манька, ну чего сидишь, загадывай желание — Вершина Мира! — напомнил Дьявол.
— Странно, — задумчиво проговорила она. — После всего что было, мне хочется загадать, чтобы мы скорее оказались дома, — она посмотрела вдаль. Туда, где высились восемь пройденных ею дважды вершин. И прибавила: — Или чтобы хоть с пяток человек да спаслись!
— Так первое или второе? — нетерпеливо спросил Дьявол.
— Ну, если эти полусгнившие трупы нас с Борзеевичем не завалят, то дома я так и так буду. Второе… Так, стоп! Я скажу пять, ты пяток и спасешь. Давай так, спасаешь всех, кто желает спастись. И пусть у каждого будет шанс!
— Это некорректное желание. Ты просишь то же самое, как если бы загадала, чтобы тебя полюбил человек, который тебя не любит. Так только у нечисти бывает. Желание не может противоречить основному правилу: попытка насилия над сознанием. Иначе твое желание можно расценить, как попытку втянуть меня в разборки. Они что, слепые были, не видели, что каждый день ими объедаются? Их нет, их уже съели. А ты хочешь, чтобы я собрал дерьмо, которое осталось после вампиров и оборотней под каждым камнем, слепил людей, взял их под белы рученьки и повел спасаться?
Дьявол посмотрел на нее с таким негодованием, что ей стало стыдно. А ей все равно хотелось, чтобы кто-то да спасся. Получается, зря они оставили стрелы и Дьявольский кинжал, может быть, самое дорогое, что у нее было. Она тяжело вздохнула и посетовала.
— Героям хорошо, у героев были слушатели. А кому я расскажу про наши подвиги?.. Мы замочили трех драконов! Трех! — она выставила вперед три пальца. — Положили кучу оборотней, порубали тучу вампиров! Илья Муромец какому-то соловью зуб выбил, а его до сих пор помнят, а мы чем хуже?! Чем ему соловей помешал? Сидел на дереве, свистел…
— Манька, он на его дереве сидел! — осадил ее Дьявол. — Ты своей свистульке зуб выбей, может быть, и про тебя не забудут! Ладно, потом загадаешь. Ну а ты, Борзеевич?
Борзеевич блаженно растянулся под стелой, любуясь огромной подписью Дьявола.
— А я бы пироги заказал — с капустой, с картошечкой, с грибочками, с малиной и творогом! И чтобы лесной, и чтобы водяной... Если нас эти покойнички не завалят!
— Борзеевич, ты про русалку забыл! — подсказала Манька.
— Так, стоп! — Борзеевич сел, почесывая затылок, не по доброму уставившись на Дьявола. — Ты меня на слове-то не лови! Я мое желание на потом оставлю! Я, может, избу хочу, как у Маньки. Чтобы и пироги пекла, и половицей скрипела. Надоела мне на лавке спать. Хочу как Манька — на перине! Моим костям от этого только польза, а у нее, — он недовольно ткнул в Маньку, — искривление позвоночника.
— Так две ж избы! — изумился Дьявол. — Забирай одну да живи, кто мешает?
— А баня?! — хором спросили и Манька, и Борзеевич. Один голос был радостный, второй возмущенный.
— А обычную построить да протопить — рученьки отпадут? Это все-таки не баня, изба! — пристыдил он. — Баней она за ненадобностью стала. А кому не обидно, когда ненужный? Ей расти бы, а некуда. И печка у нее обучена пироги печь!
— Да, конечно, Борзеевич, забирай, — согласно кивнула Манька, покраснев. — А баню построим. Физический труд облагораживает. У нас самоделкин инструмент есть, бревна те же избы обточат, а собрать лесные помогут.
— А желание я потом скажу! Подумаю еще, — сказал Борзеевич, собираясь уходить.
— Борзеевич, какое желание? Ты сначала вокруг гор пробегись, да на Вершину Мира поднимись! — возмутился Дьявол до глубины Бездны.
— Так ты теперь это так-то?! — изумился Борзеевич.
— Борзеевич, ты желание задумал, я его продумал. Причем, не сходя с места. А то, что оно оказалось исполнимо — ничего не меняет! За один Манькин плащ ты мне обязан пять раз обежать вокруг гор! Ведь неисполнимое было желание! Это мать твою за ногу, знаешь, что? Это само пространство и есть! Мне сколько раз пришлось раскатать и завернуть и добавить, чтобы замутить его?! Галактику новую проще, она не пространство в пространстве!
Манька и Борзеевич переглянулись, но каяться посчитали уж слишком.
— О, опять лезет! — воскликнула Манька, указывая на вампира, который показался на ступенях. — И чего это они, как драконы? У того хоть головы отрастали, а у этих одна! Шли бы себе с Богом назад...
— Ну так! — усмехнулся Дьявол. — Крыша Мира всегда была привлекательной. Дуреют. Сносит свою от перспективы иметь эту, а она, видишь ли, не всех греет...
— Это еще твой, — радостно сообщила Манька Борзеевичу, посчитав на пальцах по десяткам.
Борзеевич встал, плюнул на ладони, растер, вытащил из скалы меч, подошел к подъему, и когда голова оборотня показалась с верхом, со словами «э-эх!» снес голову ко всем чертям. Безголовый трупик зашатался и сполз по ступеням, вырубленным и Манькой, и Борзеевичем, и кем-то еще, пеплом. Пепла было столько, что ступени пора было подметать.
— Много еще их осталось? — спросила Манька, занимая место Борзеевича.
Борзеевич высунулся над пропастью.
— Штук шесть. Слабые они, немощь костей без мышц — явление доказанное.
— А где еще двое? — встревожился Дьявол, вскочив. Он приставил кругляки из пальцев к глазам. — Ух ты, мать честная! Несет! Ей богу несет! Посадил на плечи и несет, привязав веревками к шее! Да так ведь и без шейного позвонка остаться недолго! Мань, не хочешь полюбоваться на радость вашу? — с издевкой вопросил Дьявол.
— Ну-ка, ну-ка! Дай посмотрю! — Манька тоже поднялась и подошла к Дьяволу.
Дьявол приставил кругляшки к ее глазам. Через них горы просматривались, как на ладони. Даже участочек своей земли увидела она, и внутренность радостно взыграла. И только потом она увидела сгорбленную фигуру, которая несла на себе ношу. Тяжелы вампиры, но и человек был не слаб. Манькина земля кормила и поила его, в последний год частично ограничивая. Впереди у Их Величеств лежали еще четыре горы. Если так пойдет, через месяца три выйдут на большую землю.
— Вот, Дьявол, а ты говорил, любви нет! Ты бы уж как-то разобрался, пора им из гнезда выпасть и на крыло встать!
— Это ты сама! — ответил Дьявол. — Вон она, твоя соловушка... Вот и почувствуй, какой молодец был Илья Муромец!
— Эка невидаль... Я этому соловью перья-то повыщипала... Может, и посвистит, но без драконов-то засвистись! Ладно, куда они от меня денутся?
Он повела плечом, не сумев скрыть досаду — и радостно екнуло сердце, когда заметила у третьей вершины людей, которые готовились спускаться вниз — их было много! Ярко пылал огонь, они о чем-то спорили с озабоченными лицами, частично разутые и раздетые, но не сломленные.
— О-о! — протяжно выдохнула Манька. — О-о! Бог мой!
— Ну, частично твой, — согласился Дьявол. — Невнимательно смотришь!
— Ветка горит! — порадовалась Манька, не смея поверить глазам.
— Вот именно! — Дьявол убрал руки.
— Так, твой вылазит! — позвал Борзеевич. — Видишь, как ручонками за землю цепляется! — закудахтал он, всплеснув руками.
— Сейчас мы эти ручонки-то поотрубаем! А ты пока иди, полюбуйся, там землю нашу видно. И не зря мы добро свое оставили, Борзеевич!
— Да ну! — обрадовался старик. И остановился, заметив, что Дьявол прячет руки за спину. — Ну, батюшка, ну, родненький, ну хоть одним глазиком! — помолился Борзеевич.
— Смотри, смотри! — Дьявол протянул ему руки. — Только так не увидишь, на камень встань.
Борзеевич вздохнул тяжело и радостно: далеко была земля, а через кругляки близко.
— Ну, где они там?! — Борзеевич приблизился к краю обрыва, встав на колено и заглядывая вниз.
В это время над краем пропасти поднялась еще одна голова. Фью-у — пропел меч. Голова отлетела в сторону. Манька начертила на скале аккуратный крестик. До дому оставалось четыре вампира.


_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 20 фев 2016, 13:28 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Что только вторую читаем? Мне вот четвертая очень нравиться.

_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 25 фев 2016, 15:59 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Третья тоже ничешная.

Цитата:
Глава 15. Война, которую никто не понял
Но следующая неделя принесла лишь разочарование…
Ковры-самолеты и самолеты-невидимки из три-пятнадцатого внезапно обнаружили, что исчезают в одном месте — на границе проклятой земли, а выныривают в другом, который был удален от первого на многие тысячи километров. Так, пятнадцать многотонных бомб упали на три-пятнадцатое, стерев с лица земли один многомиллионный город и четыре захудалых городишка, с населениями около миллиона человек. Учиненные разрушения и пожары, показанные со спутников, жутко напоминали букву «А» с размашистой перекладиной посередине, на концах которой оказались все пять уничтоженных города.
Многие в начертании углядели недобрый знак, и три-пятнадцатое тут же отозвало свою миротворческую армаду, обещая помощь гуманитарную, когда разберется со своими проблемами.
— Слава Богу! — перекрестился Его Величество, целуя золотой крестик на своей груди.
Никто толком не понял, к чему молитва Его Величества прикладывалась: или, что не полетели свои самолеты, которым не хватило горючего для того, чтобы подняться в небо, или, что три-пятнадцатое, наконец, отодрало само себя в зад на виду у всех, или, что заметили, что непогода пошла на убыль…
Никто уже не сомневался, что стихия на стороне проклятой земли. Но рано или поздно странный смерч, который спускался с неба столбом, внезапно исторгая из себя потоки воды и молнии, бьющие точно в цель, должен был потерять силу.
Люди, оборотни и вампиры укрывались, где могли. Палатки сдувало сразу же. Многие из людей и вампиров пропали без вести, захваченные в плен ветром. В пещерах и гротах оставаться стало еще опаснее, они обваливались от землетрясения и хоронили заживо. Отступили на значительные расстояния. Каждый из вампиров понимал, что сила, которая им противостояла, вряд ли шла от человека или вампиров. Проклятая земля пробудила древнюю силу, и назвать ее незащищенной, как думали вначале, уже ни у кого не поворачивался язык. Каждый метр отвоеванной земли давался неисчислимыми жертвами. Первый успех оказался иллюзией: проклятая земля легко забирала назад свою территорию, раздувая воюющих с нею в разные стороны. Война шла не на жизнь, а на смерть. Люди отказывались подчиняться, и только вид драконов мог заставить приблизиться их к опушке, когда ветер чуть-чуть стихал. Воевали или из далека, или разливали горючее и поджигали — благо нефти, мазута и газа было пруд пруди, но разливать получалось лишь окрест проклятой земли, и вскоре поняли, что сами себе отрезают к ней путь. В зоне боевых действий поднимался дым и копоть, и днем было темно, как ночью. Снова пустили в ход тяжелую артиллерию, отвоевывая метр за метром...

Боевые действия длились уже больше месяца, месяц июнь ознаменовался иссушающей жарой. А проклятая земля продолжала разрастаться, благоухая. И, похоже, она устала играть в войну. Следующее молнии настигали каждого вампира, который рисковал высунуть голову из укрытия, испепеляя на месте. Столб невидимого огня поднялся в небо, и каждый вампир чувствовал на себе его действие: то тут, то там, вспыхивал вампир или оборотень, обращая на себя внимание предсмертными воплями. Вид настоящих вампиров без маски напугал людей еще больше, чем превращение оборотней в зверей. И не только люди были напуганы, вампиры, которые прошли неполное превращение, были напуганы не меньше. Люди бежали в землю, их подхватывало ветром и уносило куда-то в сторону к восточной границе. Среди вампиров поднялась паника.
— Это мы с тобой такие? — по детски наивно поинтересовался Его Величество, ужаснувшись виду своих братьев и сестер. — Ужас, чудовищу позавидуешь, — дракон переносил Их Величества и командный состав подальше от опасного места. С возвышенности было видно, что продвинулись вампиры недалеко, даже на пятую не приблизились к избам, оставив после себе пожарище, в то время как проклятая земля внезапно оказывалась за их спинами. — Видишь? — проговорил Его Величество с горечью, указывая на поле битвы и меряя по карте пройденные расстояния. — Будет проще, если мы отступим. Выкопаем рвы. Наполним мазутом и нефтью, отравой, возведем стены и повесим предупредительные знаки.
— И оставить одну треть государства твоему чудовищу? Ну уж нет! Я не успокоюсь, пока не размажу эту тварь по стенке! — взревела Ее Величество, яростно сжимая кулаки. И вдруг закричала диким голосом: — Убью! И себя и тебя! Или я, или она!
— Мы и так размажем ее, но не сразу! — устало сказал Его Величество, успокаивая жену.
Он был с нею согласен, но от проклятой и предателей их отделяло непреодолимое расстояние, удобренное трупами и усеянное боевой, и теперь уже бесполезной боевой техникой.
— В тебе сейчас рассудка кот наплакал, в тебе говорит ревнивая жена! Где она возьмет силы жить в одиночестве? Люди не умеют. Ей никто не окажет помощь, а мы назначим такую награду, чтобы каждый думал только о том, как достать чудовище! Мы поймаем и ее, и предателей.
— Не могу согласиться, — Ее Величество в отчаянии закусила губу, прижимая бинокль к глазам. В последнее время она стала слишком эмоциональной, с болью выслушивая донесения. — Пойми, мне твоя смерть разве нужна? Я же ради тебя, только ради тебя! Она им не нужна, ты им нужен! Они используют и ее, и тебя против нас всех!
Его Величество постучал кулаком по свое голове.
— Как они могут использовать меня? Я что, баран? — с обидою спросил он, пытаясь ее образумить.
Жена взглянула на него с такой болью, что сердце его мгновенно сжалось от жалости к жене.
— Наша клятва так же существенна, как в самом начале, — произнесла она, слегка отвернувшись. — Она заключена в пространство. В ваше с ней пространство. Если в ее земле будут существовать другие клятвы или обещания, ты будешь служить им также, как служишь мне!
— Я не служил тебе, я жил с тобой и любил тебя, — напомнил Его Величество.
— Мы все служим. И я. Но выбор был сделан нами самими добровольно, — грустно призналась Ее Величество. — Все служат. И чудовище, и те, кто ее гонит от себя.
— Ее погнали бы хоть с Проклятием, хоть без него. Она сама такая, ты же видела ее... — не согласился Его Величество. Проклятая начала его раздражать, думать о ней, как о проклятой, уже не получалось. — Но разве это когда-то ее волновало? Она как банный лист!
— Думаешь, без такой силы стали бы ее люди гнать? — усмехнулась Ее Величество. — Посмотри на нас настоящих! А мы в чести! Люди любят нас, потому что видят только то, что мы даем. И у проклятых есть… — Ее Величество запнулась, и стала более внимательной к своим словам. — Часть нас есть в каждом, кто хоть однажды был прочитан вампиром. Это не мы, но наша сила, которая ставит человека на колени. Поверь, я не только умею противостоять человеку, но и заставить его служить себе. Мы все умеем. Именно такую силу я дала бы тебе, если бы ты стал вампиром. А все что мешает нам, мы уничтожали, и будем уничтожать. Любое сказание, любой артефакт, любое знание переделаем и заставим поверить человека. Ты видишь, сколько наших братьев и сестер сегодня с нами? Ни один не ушел, не отказался, не бросил оружия, объединившись против нашего общего врага! Они горят как свечки, но именно так мы можем выстоять против огромной территории, на которую не можем ступить!
Ее Величество закусила губу, закрываясь руками и сотрясаясь в рыданиях. Истина, открытая Его Величеству, потрясла его.
— Я что, был… пробит, когда мы встретились? — спросил он, замечая, что Ее Величество немного переигрывает, между слезами успевая внимательно наблюдать за проблесками молний, которые убивали вампиров одного за другим. Ее слезы говорили только о том, что она была в отчаянии и не знала, как оправдать себя за столь значительные потери. В слабости была ее сила.
— А ты хотел, чтобы рядом с тобой чудовище все это время была? Думаешь, она смотрелась бы краше на моем месте? Да, смешно сказать, она мне… сестра, если верить воспаленному воображению отца, который вспомнил об этом, только когда Матушка его на крест посадила. Решил перед смертью побаловать дочку конфетками. И дом и шахта матери уже принадлежали, кроме конфет, что он мог бы ей предложить?! И я, как увидела это страшилище… а внутри у нее какой-то огонь… сразу подумала, надо посмотреть на того вампирчика, который пробы ей ставит!
— Это родители сами к себе взывали, что девушку, которая перед ними стоять будет с такой печатью, должно им к сыну привести. Молились, когда я болел. В детстве еще.
— Вот и надо было оставить тебя ей! А я-то, как дура, увидела и сразу без памяти влюбилась. Но и ты, в общем-то, сопротивление не оказал...
— Господи, да откуда же я знал, что на меня счастье само свалится! — Его Величество перепугался. Такой откровенной с ним Ее Величество никогда не была. Он встал рядом и крепко прижал ее голову, которая доставала ему лишь до плеча, к своей груди. — Ведь не рад был бы, а ты опять напоминаешь! Разве не замечаешь, что унижаешь меня? Мне твоя любовь, как луч света в темном царстве. Я же докладываю тебе о каждом своем чувстве, каждой мысли, неужели не справимся? Но что скажем, когда никто не вернется и земля эта останется на месте? Видишь ведь, до нее даже снаряды не долетают! Надо думать, как извести ее, но другим способом! Может, Маньку эту убить? Выманим! Дождемся, когда предатели уверуют, что мы рады им...
Его рубашка сразу стала мокрой от ее слез — а, может, и не играла вовсе, а плакала от бессилия, от ревности, от любви... За одну слезинку он уничтожил бы мир, не задумываясь, чтобы только видеть ее и чувствовать, что она радуется. Но стоило ли убивать вампиров, оборотней и людей, если земля не рисковала ничем? Стоило ему вспомнить, что одна четверть государства уже не принадлежала государству, доставшись вампирам и чудовищу, зубы его начинали скрипеть от ярости. Но как они собирались в ней жить?
— Послушай-ка, — стараясь говорить спокойно и мягко, Его Величество приподнял голову Ее Величества, заглядывая в ее глаза, — вампиры в такой земле жить не могут — а что, если предатели укрылись в другом месте, и наблюдают за нами, посмеиваясь?
Ее Величество убрала от лица его руку и удивленно воззрилась, задумавшись.
— Где? — слезы ее высохли в мгновение.
— А хоть бы там! — Его Величество махнул рукой в сторону гор. — Может, попробуем развеяться? С драконами нам ни человек, ни вампир не страшен, если у них нет земли! Надо проверить, пока светло и что-то видно, — он кивнул в сторону проклятой земли, с застывшей над нею черной тучей, из которой с определенной периодичностью вылетали молнии, бьющие точно в цель.
— В темноте и я, и драконы видим не хуже, чем днем, — напомнила она. — Но ночью мы видим свет, который идет от земли. Нам даже находиться рядом опасно. Я, пожалуй, согласна с тобой.
— Тогда подкрепись, а я приготовлю Горыныча, — сказал Его Величество, отдавая военные распоряжения двум генералам, застывшим по стойке смирно.
Из трех драконов Его Величество выбрал двенадцатиголового. Шла война, и лучше быть готовым ко всему. Кормить дракона, как Ее Величество он не умел, но стоило ему подойти, как дракон умерил свою свирепость. Голод драконов при таком обилии жертвенных агнцев и пролитой крови ушел в прошлое. А сытые драконы были мягкими и пушистыми, как Котофей Баюнович. Его Величество потрепал его по шее.
— Куда полетим, господин? — спросил дракон двумя головами сразу.
— Попробуем подняться в горы и рассмотреть оттуда, что творится на другой части проклятой земли. И если сумеем, обнаружим следы предателей и чудовища. Возможно, они где-то прячутся там… — он кивнул головой в сторону вершины.
Горыныч расхохотался всеми двенадцатью головами, поставив Его Величество в тупик.
— Я что-то не то сказал? — обиделся он.
— Чудовище и ее спутник ушли в горы около полугода назад. Они идут в ту часть государства, — дракон неопределенно кивнул головой, — но идут быстро, и я не думаю, что вы сможете их догнать. Проще дождаться во дворце, определенно они направляются в столицу. Спутник проклятой лез в гору уверенно, тогда как проклятая срывалась и, безусловно, по нескольку раз преодолевала одно и то же место. О вампирах ничего сказать не могу, прах к праху.
— Что-о?! — заревел Его Величество взбешенно. — Что-о?! Значит, когда я был там, никого из предателей там не было?!. Ты... — он не нашел что сказать еще, бегом вернувшись в укрытие, где прятались от ветра Ее Величество и генералы.
Ее Величество от новости пришла в ужас, выскочив из укрытия и гневно воззрившись на мирно почивающего дракона.
— Почему молчал? — закричала она, пнув гору из костей, чешуи, клыков, когтей и мяса.
Горыныч повернул головы в ее сторону, и медленно произнес:
— У нас не принято говорить, если нас не спрашивают. Дела людей и вампиров меня не касаются.
— Ты кому служишь?! — гневно напомнила сквозь зубы Ее Величество. Маска ярости исказила ее лицо, руки дрожали, готовые вцепиться в ненавистную тушу.
— Я сам по себе, — ответил дракон, слегка усмехнувшись. — Мне нужна пища, моя служба — это плата. Вы не спрашивали о тех, кто ушел в горы, вы воевали с землей, которую я советовал не трогать.
— Но ведь, так или иначе, мы все кому-то платим... Или ты можешь сам по себе, как избы? — спросил Его Величество, удивляясь. Уязвленный дракон был ничуть не лучше вампира.
— Платить — не значит прислуживать! Вас миллионы, и вы живете мало, я дракон, и живу вечность. Я помню времена, когда ни один человек, ни один зверь не мог выжить, и огненные камни падали с неба, и было холодно, вся земля покрылась льдом — потому что вы воевали с землей, — дракон махнул лапой, ткнув когтем в проклятую землю. — Мне будет любопытно посмотреть, когда град камней обрушится на вас в вашем времени. Я предупреждал! — он расхохотался всеми двенадцатью головами.
— И что же, ты совсем не боишься, что нас не останется? — спросил Его Величество с ехидцей. Дракон лукавил — он мстил, как самый банальный вампир, с которым не посчитались.
Ее Величество промолчала, не до того ей было. Она не впервые столкнулась с тем, что дракон превозносит себя выше людей-вампиров, которые поддерживали и кормили его на протяжении тысячелетий. И обманывал не впервые: тот же волос, посредством которого чужие оборотни становились покорными, как свои собственные, или когда сказал, что земли у проклятой будет столько, сколько положено на одного человека… Людей в государстве было больше половины, а проклятая земля захватила одну четвертую государства, и продолжала разрастаться... Но взглянув на него, она помрачнела, с ужасом вспоминая, что дракон мог править землей и государством сам по себе. Возможно, он сам напомнил ей об этом, как подсказывал, когда ей требовался умный совет. Легенды об их правлении ходили между людьми — и тогда несладко приходилось и людям, и оборотням, и вампирам. Не только взглядом бывал он сыт, в пишу ему годились и девственницы, и красавицы, и стада животных... Костей никто не считал. Дракон мог легко найти ей замену, а у нее не осталось ничего, чтобы его удержать: проворонила поленья, колодец, проклятую... Ее Величество похолодела при мысли, что, возможно, предатели и проклятая уже обживали дворец. Не иначе, оставляя проблему в одном месте, они как раз рассчитывали проскользнуть по другой части государства незаметно, уверенные, что будет не до них.
И не просчитались...
Но почему в горы? Еще никто не возвращался оттуда — счастье, если погибли, что было бы очень кстати. О горах ходило много легенд, и одна из них пришла на ум сразу же, как только Ее Величество взглянула на тучу, которая разметала противника, и смутная тревога разорвала ее сердце. Вот оно! Поговаривали, что где-то там спрятаны проклятые города, откуда якобы не раз доставали лампу желаний… Лампа желаний… Мысль пришла сама собой. Лампа желаний была ничуть не хуже золотой рыбки, разве что количество желаний было ограниченным, тогда как рыбка могла выполнить их сколько угодно...
— Может, они погибнут в горах, и я… — Ее Величество запнулась, вглядываясь в лицо мужа. Хоть и в маске, он все еще был человек — значит, проклятая жива...
— Не надейся! Наверное, я почувствую какое-то облегчение? — отозвался Его Величество, подтверждая ее неприятные догадки.
— Ладно, надо проверить! — Ее Величество вскарабкалась по упряжи на спину дракона, приласкав его мысленно, пообещав простить и попросив прощение. Дракон стал чуть мягче, вильнув хвостом. Она поманила Его Величество рукой, и приказала обернувшейся голове, в глазах которой уже не было никаких эмоций: — Следуй за этой тварью...


_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Последний раз редактировалось vh666 25 фев 2016, 16:12, всего редактировалось 1 раз.

Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 25 фев 2016, 16:11 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Цитата:
Глава 20. Когда гремит гроза…
Троица перебралась через городскую стену и устремилась прочь от города. Деньги Борзеевич собрался сунуть в руку нищенке, но Дьявол сделал недовольное лицо, и Манька его поддержала.
— За горами мы обязательно мимо деревни какой-нибудь будем проходить! У этой лицо все сажей измазано, а разве человек, не имеющий денег, будет себе краску на лицо накладывать? — спросила его Манька. — Ты вон пошел и заработал денег, а за горами работы нет, и семя вампира уйти человеку не дает. А если дашь денег вдове, она возьмет да и перестанет вампира называть Богом! Или сироте... Там такое же государство, но я люблю то место больше, чем это. Слышала я, как они называют нас нехорошим словом «лимита», будто не они нас оккупировали, а мы их! Газ, черное золото, желтое золото — все наше, свое-то давно выкачали, а мы разве что-то видим?
Борзеевич согласно кивнул.
Осторожно прошли мимо стражей и выбрались на дорогу. Дорога была пустынна, лишь иногда промелькивали железные скакуны. На крыльях пронеслись мимо гор до места, где дорога разветвлялась: одна, черная и ровная уходила дальше вдоль южной границы, вторая, щебеночная и ухабистая, сворачивала в обход гор к благодатной земле. Была она на удивление наезженной, местами выровненной, а местами –– там, где проходила по заболоченной местности, уложена бетонными плитами, чему особенно удивился Борзеевич, который дорогу знал и хаживал по ней не раз. Пешим ходом до земли было не меньше месяца, и то, если идти не останавливаясь. На железных скакунах много быстрее — дня три, четыре, но коня у них не было. Как оно будет с крыльями, пока не знали, но к великой Манькиной радости, используя новый способ передвижения, двигались быстро. На второй день подсчитали и получили — неделя.
Манька просыпалась раньше всех, едва окрашивалось небо светлой полосой, а в дороге не знала усталости. Дорога домой была легкой. Теперь уже она подгоняла Дьявола и Борзеевича. Борзеевич тоже торопился. Дьявол им не мешал, но частенько забывал Борзеевича, предоставляя ему торопиться пешим ходом. Конечно, на Дьявола обижались, но насильно не заставишь тащить старика на себе.
Один раз, когда до изб и земли оставался день или два пути, задержались — мимо пролетел дракон.
Манька воочию смогла рассмотреть двенадцать его голов, длинный чешуйчатый хвост с острым копьем на конце, и чешуйчатое тело, как сталь, перепончатые жесткие крылья. Летел он так низко, присматриваясь к дороге, что едва успели схорониться. Благо, что только что проснулись и не успели покинуть стог соломы, которых на полях теперь было во множестве. И, наверное, спаслись тем, что от дороги до стога бежали босиком, а до того места, откуда свернули, летели на крыльях.
— На нас полетел полюбоваться, — сообразила Манька, наблюдая за его полетом. — Что-то они зачастили!
Борзеевич встревожился и мгновенно побледнел, как смерть. На драконах он горох не проверял и не был уверен, что сработает, а пальни тот огнем — бежать некуда. До самого драконьего возвращения прятались под деревьями, хоронились под кустами, укрывались в гротах гор. Уже не летели, а шли, высматривая небо. Перелетами могли как раз предстать пред очами двенадцатиглавой птички...
И вдруг Манька схватилась за шею и захрипела, почувствовав, как затянулась на шее петля.
— Манька, что с тобой?! — кинулся к ней Борзеевич, помогая снять заплечную ношу.
— Дипкорпус в гости за кровушкой, — обеспокоился Дьявол. — Вы, Маня, полюбовно не собираетесь ли жить с вампиром?
— Ты чего, сдурел? — Манька подняла на него тяжелый взгляд.
— А зря. Пришел, надо принять, — посоветовал Дьявол, засмотревшись пространственно в сторону благодатной земли, чему-то весело улыбаясь.
Манька пристроилась на камушек и посмотрела на свое небо — нет, там было пусто. Даже посветлело оно, и отразились в нем и облака, и Борзеевич с Дьяволом, чего никогда с ней не было. Посмотрела за спину — темно, пространство снова забито тяжелой пустотой... Не то, чтобы пусто, пожалуй, сама она, виноватая... Но справа она вдруг увидела призрак мужчины, который из ее пространства смотрел прямо на нее и, радостно и мягко простирая руки, о чем-то говорил...
— Это…мужик какой-то… — удивилась Манька. Раньше она никогда не видела тварей земли так ясно и одиноко. — Объясняет, что жить надо дружно... Пургу гонит, что не враги, грамоте… грамотные… Пристроить нас обещает и сделать богатыми.
— А теперь, Маня слева посмотри! — ухмыльнулся Дьявол.
— Тут тоже… он… — Манька едва сдержалась, чтобы не засмеяться, узнав Его Величество. — Говорит: что, маленькие мы, не дается нам дипломатия... Страшно рад, что глупые, старомодные… век у нас каменный, и смеется... Все, пропал! Прикольно... Вот гад! — расстроилась она.
— Вот так показывает вампир одно, а подразумевает другое. Он не только сам думает, он еще твоей головой думать начинает. И когда ведет человек расчеты с вампиром, он сам от себя обманывается. А представь, что голова человека у вампира так же на виду, и все надежды, и все, к кому уже обращался человек. Поэтому вампир никогда не говорит ни да, ни нет, если увидел, что человек к нему к первому подошел, будет тянуть время, пока другие человека осудят. Ведь никогда вампир не говорит, сделаю, но человеку всегда кажется, что тот ему обещал. Давайте-ка спрячемся от греха подальше. Сдается мне, что по ваше тело... И обутки снимите! От вас одни проблемы... И посохом, посохом о землю не стучать!
Манька и Борзеевич заторопились. Благодетель тоже мог учуять их мысли, раз был где-то рядом. Манька привязала посох к луку и мечу, новые сапожки взяла в руки. Борзеевич тоже снял обувь, на всякий случай сложил в рюкзак портянки. Так они передвигались вдоль горы, пока не нашли пещеру, достаточно глубокую, которую при опасности можно было обвалить, замуровав себя внутри. Недалеко имелся второй выход, через который могли быстро и незаметно уйти от погони.
Сидеть в пещере пришлось целый день. Дракон на низкой высоте тяжело пролетел мимо. Там, где они остановились и переобулись, он сделал круг, и еще один круг над ними, но было не похоже, что искал их — он явно торопился, быстро набрав высоту и скрывшись из вида.
Весь следующий день и всю ночь пока двигались в сторону своей земли, Манька была хмурой и неразговорчивой. Избы не выходили у нее из ума, она злилась, когда дорога шла в гору. Полет на возвышенность получался из рук вон плохо — она закрывала глаза, обозначала место, но как будто проваливалась куда-то, и то оставалась на месте, то оказывалась в таком месте, которое было ничуть не ближе до обозначенных координат.
— Маня, крылья не от мира сего! Ангел — тоже недоказанное существо! — успокаивал ее Дьявол. — Конечно, они будут плохо работать, они для сознания предназначены, которые в земле своей устроены несколько иначе... И работают, пока я с тобой, без меня не будут. Можно сказать, что ты получила их незаконно. Просто я решил выдать тебе немного доверия в кредит. Не для тебя, для себя... Только представь, что тебя заставили сидеть несколько месяцев неподвижно... Разве не устанешь? Вот и я устал! Тяжело-то как с вами, вы с Борзеевичем, как два застывших камня...
— Тогда понятно, — криво усмехнулась Манька, пытаясь найти у себя в сознание то место, которое управляло крыльями. Тревога ее стала сильнее, когда она заметила черные тучи, которые висели так низко, что можно было, наверное, дотянутся до них рукой, почувствовала гарь и удушающий запах. Еще один шаг в тумане, и вдруг глаза ее стали такими широкими, что Борзеевич, который появился следом на пару секунд позже, испугался раньше, чем заметил причину, которая ее напугала. — Что?!. Тут было? Сколько всего понаб… Ёо-о! Это же мазут! — Манька вытянула из черной лужи безнадежно испорченные новые сапожки.
Поставленный на землю Борзеевич тоже застыл, проглотив слюну, когда она уже начала течь из открытого рта, обозревая изуродованную землю.

Посмотреть было на что. Земля еще дымилась по-черному, изрытая минами и бомбами, из земли торчали человеческие обгоревшие кости, в вырытых котлованах и рвах морем разливались горевшие нефть и мазут, небо было угрюмое, тяжелое, затянутое белыми и черными хлопьями пепла. Пробираясь к зеленой стене леса в обход озера, они вылазили из одной воронки, угождая в другую, наступая на кости, которые хрустели и ломались под ногами. Запах разложения чувствовался повсюду, заглушаемый сладковатыми порывами ветра от благодатной земли.

— Эту войну вампиры надолго запомнят! — усмехнулся Дьявол, довольный собой.
К ним метнулся оборотень в образе зверя. Разозлившаяся на весь белый свет, Манька направила на него посох и метнула сноп огня, который уложил его на месте.
— Что тут было-то?!
В голос спросили оба, остановившись перед брошенной ракетной установкой, с ужасом взирая на неиспользованные боеголовки и покореженные танки, уже не скрывая своего страха.
— Шуточки у тебя! — Манька с тревогой всматривалась в полосу леса. — Это когда мы на Вершине Мира? Этот дым… взрывы? Это они на меня? — Манька побледнела, сжимая трясущейся рукой свой посох, ткнув им в боеголовку.
— Ты шибко-то им не тыкай, они только того и ждут, чтобы в них тыкнули чем-нибудь… Я знаю! — предостерег Борзеевич, резко схватив ее за руку. Он отравился остатками из газового баллона с отравляющим веществом, который валялся неподалеку, заткнув себе рот и нос, глаза у него у него заслезились.
Манька убрала посох, стараясь им поменьше махать.
— Обратите внимание на следующие музейные экспонаты, — вежливо попросил Дьявол, указывая на остатки брошенных кем-то ряс, крестов и потоптанных сапогами святых образов в золоченых рамах. — На нас крестных ходом шли!
— Ты же не воюешь против вампиров! — подозрительно прищурилась Манька, не сомневаясь, что без Дьявола не обошлось, с надеждой посматривая в сторону леса, за которым находился луг с избами.
— Это на территории, занятой вампирами, я смиренно прогибаюсь, но тут место другое и другой хозяин! Маня, — развел руками Дьявол, будто оправдывался, — я хожу по земле и приятно провожу время, уважая обитателей. В первую очередь, налаживая с ними отношения. Ты же не ворвешься в дом соседа, и не будешь лупить его битой лишь за то, что он построил свой дом?
— Так это, что же, я права тут могу качать? — живенько поинтересовалась Манька, подлавливая Дьявола на слове.
— Попробуй, — кисло ухмыльнулся Дьявол, поджигая яму с мазутом ее посохом.

Наконец, добрались до поросшей высокой травой опушки и нырнули вглубь леса, радуясь тому, что земля их значительно подросла за время отсутствия, невзирая на сопротивление государственных властей... Это была уже не поляна с полоской леса, и даже не поместье, о котором мог мечтать каждый вампир, а государство в государстве. И тут же пожалели с Борзеевичем, что мало осталось на земле людей, правильно ублажавших Дьявола, искоса наблюдая за Богом Нечисти, который наказывал свою здравомыслящую паству за то, что попустила человеку или проглядела его, или за то и другое сразу. Здесь земля уже затягивала свои раны, и чем дальше углублялись, тем меньше было напоминаний о войне. Даже трупы не расстроили: удобрение — оно и на черном континенте удобрение. А вскоре начали узнавать знакомые места, которых, к великой радости, война не коснулась.
Тут все цвело и пахло. О войне почти сразу забыли, как только ступили под сень деревьев. Тучи остались позади. Над головой засияло солнце, пробиваясь сквозь густую листву, которая росла как-то неправильно, ребром, открывая просвет для лучей.
Стояла середина сентября, осень была на носу, но деревья похоже об этом не знали, продолжая свое цветение одновременно с вынашиванием и вызреванием. Грибы торчали у каждого дерева, да такие ядреные, будто только что вылезли из-под земли, превосходя по размерам все виденные раньше. Черника, брусника, ежевика росли ровненько, будто на грядках, и только малина заполняла участки, свободные от других растений, на небольших проплешинах. Столько птиц Манька в жизни не видела, разве что в Дьявольском заповеднике: они кричали так оглушительно, перелетая с ветки на ветку и склевывая жирных мух, гусениц, ягоды и сочную мякоть плодов, что им приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга. Гады и зверюшки проползали и протопывали у самых ног, каждый занятый своим делом, растаскивая по норам упавшие орехи и плоды. В речушках, которые Манька и Борзеевич пересекали, билась о дно рыба, щуки лежали бревнами, нисколько не утруждаясь, ибо имели ограничение размера в желудке. До самой поляны на берегу Манька и Борзеевич шли с набитыми ртами, мычали нечленораздельно, восхваляя благодатное неугасимое полено.
Странное дежевю: только в одном месте видела Манька такое место: в Аду затылком. Тут, конечно, многих растений и животных не было, и не клубился туман, но ничем не хуже — даже жабы сидели и ждали так же, когда в рот упадет муха или овод. Манька крутила головой во все стороны, уже не сомневаясь, что умирает где-то, проткнутая вампирами, и ей это видится, как несбыточная мечта.
Но не мог же Рай опуститься на землю!

— Как хорошо-то! — изумлялся Борзеевич, прославляя Манькины видения. Теперь и он мог представить Сад-Утопию, как она ей привиделась...
— Это и есть часть Рая. В такой земле жили первые люди, — успокоил ее Дьявол.
— И что? Больные они, раз отказались от такой земли? — огорчилась Манька.
— Они были уверены, что чтобы они не делали, земля всегда для них будет такой. Они не боялись холода, голода, что звери, птицы и рыба может вымреть. И повесили и мою и свою землю на первом суку.
— А как это? Разве можно ее повесить? — удивилась она.
— Представь мамонтов, которых убивали и ели долгими зимами, не отказывая себе. Или стадо, которое тонуло, не умея найти выход с затопленной земли, когда начинался потоп, и некому было ему помочь. И их больше нет, и никогда не будет на земле. Как нет многих китов, морской коровы, и тысячи и тысячи других видов живых существ. Землю повесить не трудно. Сделать живой, кроме меня, пока ни у кого не получалось. Но она хочет быть живой, ей нравиться быть живой и украшать себя. Вот поэтому я взорву ее еще раз, чтобы у нее были миллиарды таких планет. Вампир не представляет ее ценность, но знает, как ранима и беззащитна она перед человеком. Простит разве он тебе, что ты обрела Рай? Он Бог — а Бог, в его представлении, это сила и власть, которая позволяет ему оставаться безнаказанным и востребованным. Вот нечисть и выдавливает меня, придумывая себе идеальную жизнь — вечную, объемную, охватывающую все мироздание.
— И криком изошлась бы Вселенная, как планета, на которой, к несчастью, жив пока человек, — предположил Борзеевич. — Отче, наверное, я не буду против, если мы с тобой помоемся... — он передернулся, вспоминая танки и ракетные установки на поле перед лесом.
— В твоем саду проросло дерево добра и зла... По сути, дерево — это я. А плоды — все, что придумано мной. Я стою посреди этого Рая. Первая жена съела плод и подбила мужа стать над землей Богами. Но так не бывает, чтобы в земле было двое Богов. Бог один, всегда один. Два Бога — это, знаешь ли, братоубийственные войны... Потом им стало мало, что моя земля кормила и поила их. Они сделали себе опоясания, и каждый стал ма-а-аленьким вампирчиком. Не я скрылся от их лица, их опоясания сделали их слепыми. Опоясания — это грех, который закрывает, прежде всего, ближнего от ближнего. И миллионы лиц становятся как ближний.
И ради чего? Вот ты — чувствуешь ли себя мною? Можешь посмотреть на землю снаружи тебя, как на ту, что внутри тебя…
— Я могу на себя посмотреть?! — Манька остановилась, посмотрев внутрь себя с глубокой обидой. — У меня там от плетня до забора три шага... Кругом так красиво, я вижу, радуюсь, но представить этого не могу. А что в этом плоде… плоду… особенного?
— Ну, например, я могу рассказать человеку, как просто сделать животное в моей земле своей пищей. Или, возьмем этот плод, — Дьявол сорвал плод дерева, и повертел его в руках. — Украшение земли, но я знаю, что его косточка содержит немного яду, и если его добыть из нескольких косточек, можно убить и зверя, и человека. Я знаю боль, с которой будет умирать существо, и могу пройти по всем стадиям этого умирания: отключаются почки, легкие, мозг, сердце! Сама по себе косточка добрая. Ей нужен яд, чтобы сохранить себя и дать начало новой жизни, но если знать, то ничего не стоит прекрасную косточку превратить в ужас! Или земля, — Дьявол поднял с земли горсть и просыпал ее обратно. — Столько бактерий и микроорганизмов, но как быстро боль земли может сделать их смертельными. Да разве ж я отказывал человеку в знании, когда он нуждался?
Но первый человек решил, что знать о боли все и уметь ее достать, это и есть быть Богом.
И тогда я сказал: с такими вашими амбициями, вот, я отправляю вас на другую сторону вселенной, туда, где я есть, но меня нет. Здесь я другой. Здесь человек не изгаживает меня самого. Здесь человек может стать, кем захочет. Но здесь он смертен, потому что эта часть обращена в Бездну. И если хотите вернуться, сказал я человеку, попробуйте достать ангела, который держит меч, чтобы пройти к дереву жизни — и будете жить вечно! Мне, как личности высокоморальной, трудно понять, как человек, считающий себя таковым, может проверять действие косточки, впрыскивая яд в живое существо.
Не все в этом мире можно проверить, не умерев при этом.
— Подожди-ка, получается, что, будучи в Небесной Подвселенной, созданный тобой человек, имея перед глазами все знания, решил проверить их действие? То есть он, не имея смерти, не имея нужды, ибо мог взять в саду все, что ему заблагорассудиться, имея возможность обратиться напрямую к тебе, чтобы ты помог разобраться ему с нуждой, решил, как мы сейчас, подняться сам, проявив изрядное рвение и выбрав в качестве объекта домогательства тебя? Ну, если он покусился на дерево, которое как бы ты, и начал срывать с него плоды... Плод созрел, на плоды нацелился змей, тогда еще безобидный небожитель, но явно вышедший из Бездны — а Ева помогла ему сорвать этот плод и угробить дело твоих рук? За это ты нас изгнал из Рая?
— Примерно так все и было, — согласно кивнул Дьявол.
— Ну знаешь, мы, люди, в конце концов, можем обосновать необходимость познания косточкиного яда. Болезнь вылечить, врага на тот свет отправить, крем какой-нибудь от загара придумать... Нам без знаний нельзя, — отрезала Манька. — Нам надо дома строить, машины, в космос подняться. Рассуждая, как ты, мы бы все еще в пещере жили и с дубинками бегали за пищей. Я и так знаю, сколько боли можно причинить другому. Ты хочешь меня удивить, что косточка содержит яд? Может быть, этот яд убил тысячи жизней, а может — спас не одну сотню… Ты же нас абстрактно мыслящими сделал, а разумность — это потребность искать ответ на вопрос.
— Ну и жили бы, чем плохо-то? — Дьявол остановился, рассматривая Маньку с изумлением. — Неужели нельзя просто радоваться знаниям? Взять тех же китов... Кто-то добывает их в пищу, не имея в том нужды, а кто-то, рискуя жизнью, спасает. Разве я бросил человека? Разве я не рядом с ним каждый день? Здесь тоже был Рай. Я предоставил ему возможность реализовать себя, почувствовать, насколько то или иное знание опасно для самого человека и тех, кто живет рядом. Я дал ему возможность побороть врага, побороть змея, почувствовать боль, страх, старость, болезнь, смерть, чтобы он понял цену жизни и радость, когда нет ни страха, ни болезней, ни самого змея... Чтобы рассуждать, как жили люди, надо иметь об этом хоть какое-то представление. Летали, плавали, строили. Не как-нибудь, а необъяснимо современному человеку. Но пришли вампиры, и начались другие времена, с другими знаниями, с другими технологиями. Человек судит о той жизни по отсутствию каких-либо знаний и, сталкиваясь с артефактами, начинает придумывать нечто правдоподобное и объяснимое для самого себя. Но как он может объяснить появление новых видов животных, которые пришли на землю из Рая? Не напоминает ли это те умозаключения, которым он объяснил появление Бога в жизни человека?
Неужели животные трясутся от страха, когда идет дождь, гремит гроза, когда умирает собрат, или он до этого никогда не видел звезды? Я забрал неугасимое дерево, чтобы люди не причинили себе больший вред, чем причинили уже. Да, люди познают зло. Но зла в мире больше, чем добра, так для чего они его познают? Зла не становится меньше, чем когда они начинали его познавать. Людей, способных причинить боль, больше, чем способных рассмотреть ее. В первую очередь, боль люди причиняют себе. Но и всему живому. Не понимая. Или наоборот, получая удовольствие. Где тот, кто сказал бы: «Нет, ты не будешь делать этого! Потому что я выйду и брошу в тебя камень!»
Думаешь, люди завидуют только богатству? Нет, они завидуют и убийцам, которые могут убивать безнаказанно, на глазах у всего мира. Народы помнят не мудрого человека, который открыл способ выставить из человека демона, а правителя, который положил миллионы жизней ради удовлетворения своих амбиций. Где все те государства? Разве хоть одно из них не распалось? Разве хоть один потомок смог удержаться на троне? Они влачат не менее жалкое существование в том мире, в котором вампир прошел по земле.
— Ну, знаешь, они хоть какое-то влачат! А те, кто был ими убит, не имеют потомства вовсе, — миролюбиво произнесла Манька, все же не согласившись с Дьяволом. — Люди не понимают. Может быть, в этом вся беда.
— И может быть, зная теперь, или уже не зная, но, зная перед тем, как умереть, они испытали облегчение, понимая, что роды родов не пойдут за ними, не повторят их предначертанной судьбы. Думаешь, твоей матери и отцу было легко уйти с мыслью, что они обрекли тебя на смерть? Поднебесная вселенная — это мое чрево. Я не могу сказать, что родил тебя, ты пока в моем чреве, но если захочешь родиться, у тебя есть выбор. Мертвый человек — мертв, он не родится никогда. Я знаю, как обидно слышать о себе такое, но для меня он мертвое семя. Когда он выйдет из моего чрева, я не возьму его на руки, оставляя гнить.
Если, не понимая, то к чему они пришли?
Да, человек убил мое творение — украшение земли...
Но сознание украшений не подлежит Суду. Все мои творения возвращается вот в такую землю, пока не станут еще одним существом в мирах или не пристанут к моему информационному полю, в котором любая неподлежащая Суду тварь остается маленькой планетой и может видеть, любить и быть любимой. Человек так низко пал, что уже не считает себя ничем иным, как существом лишь такого плана, на которых ютятся животные. Он уже не достигает высоты, на которой понимают, что судьба его иная, и каждый грех умудряется объяснить инстинктом, доставшемуся ему по наследству, подмечая: а нет ли среди животных суицида, гомиков, воришек, убийц, прелюбодеев?
Его судьба прожить жизнь и судиться со мной за тот грех, который он совершил, когда пожелал стать Богом. Природа дала ему все, чтобы он владычествовал: совершенные руки, совершенный ум, пищу, кров, тепло, и он выживает не в природе, а среди себе подобных.
Я не отнимаю у него надежды, но сказал: прежде подними ту землю, которая в тебе, и тогда будешь вечно перед моим лицом и я перед твоим. Но будет ли он поднимать землю, если каждый уверен, что пуст от греха? Даже убийца и вор... И он придумывает своих Богов по образу и подобию себя самого. Это же так удобно, не видеть своего Бога, не слышать, пока творит все, что ему заблагорассудится. Он надеется, что если Бог человек, то поймет его. И он знает, что простит его Бог. А как же, если он назвал его близким, братом, пожелал, чтобы он пришел в этот мир? Человек не бил человека-Бога, он убил всего лишь человека или безобидную тварь, которая не рассматривалась его Богом, как Бог, как достойное существо.
Несравнимое сравнение!
Но вот ты! Станешь ли ты жалеть о вампирах, когда придешь в мой мир и встретишь тех троих, которые миллионы лет пролежали в каменном саркофаге? А разве Иона жалел жителей Ниневии, когда сидел у восточных врат и сожалел, что я не убиваю их на его глазах? И разве он был злым человеком, не имея жалости? Я не могу назвать тысячи и тысячи людей, которые были как Иона, память о них не сохранилась в государстве, но они были, и если ты когда-нибудь родишься, они будут гордиться тобой — и собой, что сумели направить тебя на путь Истины. А нет, кто станет сожалеть о тебе?
Я хотел сделать человека подобием себя, и дал ему все, что есть у меня самого: земля, сознание, мышление… отдал планету, на которой творил жизнь миллионы лет. Но никакое существо и растение, кроме уже живущих, вымирающих семь видов в минуту, не могут выжить там, где человек. Вот я, Владыка Мира, разве убиваю себя? Владычествовать — быть в ответе за все. И лучше бы человеку не родиться. Количество не есть качество.
— Это ты нас такими создал, чего теперь жаловаться-то?! Я смотрю на себя, на других, и вижу: один человек не может принять на себя ответственность за все общество, но общество состоит из отдельных людей. И получается, что никто ни за что не отвечает. Никто не заинтересован в том, чтобы жить по-другому — в первую очередь тот, кто пытается об этом рассуждать! Что толку? Если бы упали стены моей темницы… — тяжело вздохнула Манька.
— Изменить ничего нельзя, пока миром правит вампир. Но вампир никогда не согласится жить среди людей, как человек, не имея над ним власти. Он не позволит, чтобы кто-то поставил съедобного и вкусного человека перед собой и сказал: вот, уважать себя заставишь, в первую очередь свою землю и соседа, и будешь как Бог. Но если бы каждое решение вампира человек примеривал на себя, как жертва, он бы сразу понял, насколько вампир кровожаден и какой бессовестный. Разве он согласился бы отправить своего сына или мужа умирать за черное золото далеко за морем, ради благополучия вампира? Но нет, каждый человек меряет вампира с позиции не жертвы, которую идет убивать, и не с позиции родителя, который отправляет на смерть свое дитя –– он меряет как вампир, у которого есть одно слово: надо! У меня много источников энергии, которые обогрели бы его дом, его самого, более безопасные, более мобильные, и не такие дорогие, но он верит вампиру, а не Богу.
— Их не сдвинешь, он надолго пришли… — неопределенно пожала Манька плечами. — Что теперь сожалеть?! У вампира нет естественных врагов. Теперь он Владыка...
— Он человек, я дал ему врага внутри его самого: его душу, чтобы два человека вволю издевались друг над другом! Теперь ты знаешь, что плач внутри тебя, это плач человека, который никогда не подаст тебе руки. Стоит ли слушать его вопли? У каждого вампира есть душа — и он умрет, когда его проткнет знанием истины живой человек. Да, они не боятся, потому что знают, что небо закрыли от человека, но ведь они не унесли его с собой! А если на земле человек утвердится, что с вампиром надо драться не на жизнь, а на смерть, думаешь, он будет думать в Аду по-другому? Что сделают вампир, если человек поднялся против него?
— Убьют, наверное… — предположила Манька, улыбнувшись во весь рот. — Но я живой не дамся! Искореню! — она помахала посохом. — Живая вода у меня есть, огонь неугасимый, крест крестов... — размышляя, Манька остановилась и стряхнула с плодового дерева плоды, которые своей тяжестью разломили ветвь. — Пробьемся! Я оттяпала у вампиров полгосударства! Я у них наследство отняла! Убила кучу нечисти! Развернула проклятые города! Уже не я их, уже они меня ищут по всему государству! — Манька вдруг повернулась к Дьяволу, хлопая глазами. — Это все я сделала? — ее рот снова растянулся от уха до уха.
Дьявол вздохнул и помог сделать подвязку.
— Неугасимое полено умирает, когда нет человека, для которого оно растет. Я срубаю его и разбрасываю поленья по свету. Если я не успею этого сделать, боль пойдет по всей земле. Однажды так было. Мир на миллионы лет погрузился во тьму. Мне пришлось заново населять планету.
— Врешь! — остановился Борзеевич, уличив Дьявола. — Нет доказательной базы!
— Ну да, человек пришел на землю восемь тысяч лет назад, и через две тысячи он уже строил пирамиды! — ответил Дьявол насмешливо. — Посмотри вокруг, Борзеевич! Какая от Маньки останется доказательная база? И, по большому счету, какая доказательная база осталась от египетской уже доказанной цивилизации? Единственная доказательная база — гробницы, которые фараоны скрывали глубоко под землей, устраивая их из камня! А где сама цивилизация, которая правила народами многие тысячелетия? Что от них осталось, то что стояло бы на земле, а не глубоко под землей? Посуда, украшения, дома, книги, кирки и лопаты, которые резали гранит, бревна, чтобы выдержали многотонную плиту? Их нет. А если народ был не менее велик и не строил гробниц, а, предположим, сжигал покойничка? Или использовал менее прочный материал, чем тот же кирпич или камень? Кирпич в цене — и старую кладку разобрали без остатка. Да, пески хорошо сохраняют материал, а если народ жил здесь, где дождь может идти неделями? За тысячу лет на почвах с промывным режимом не останется ничего! Сам подумай, если там, где пески, выживали большие цивилизации, разве их не было на почвах плодородных?
Шита твоя история белыми нитками!
Вампиры после себя не могут ничего найти, а что останется от человека, память о котором стиралась преднамеренно?!
Но давай поговорим о доступном, о знании, из глубины веков.
Чему бы учила Манька свой народ? Съешь печень и сердце врага, и будешь сильным, как враг. Она есть. Мучается, но есть. Но разве как вампир? Вампир не преминул бы воспользоваться именно дословной трактовкой фразеологического образного высказывания.
А теперь вспомни, сколько людей обгажено вампирами! Все знают, что человек создан из земли, но кто помнит, что живой ум — тоже земля? Кто мог дать человеку это знание, которое вампиры, спустя огромное количество времени, не смогли предать забвению? Только такой человек, как Манька, мог рассматривать пространство в себе, как землю, и только вампир мог назвать ее красной. Они добыли из этого пространства кровь, чтобы пить! Или вот еще: земля квадратная, имеет четыре стороны света, стоит на трех слонах, слоны на чудо-юдо-рыбе-кит, а кит плавает в море-океане, о вокруг земли крутятся солнце, если день, луна и звезды, если ночь...
— Уже доказано, что это не так! — покраснел Борзеевич, вспоминая свою амнезию, когда оборотни его отловили и пробили голову.
— Ха, Борзеевич! Еще как так! Земля состоит из двух четвертей небесных и двух поднебесных. Держат ее три пространства, одно большое, общее, и два маленьких, а стоят они на Законе, на Тверди, который посреди Бездны. Есть я — солнце, есть Бездна — месяц, и многие звезды, которые приходят с Бездной и манят человека. Так что, Борзеевич, даже в самое тяжелое для тебя время, я всегда был перед твоими глазами и улыбался тебе. Я не говорю вампиру ничего, что не сказал бы человеку. Пять континентов, которые отстоят друг от друга на десятки тысяч километров знают только одно: ешь печень и сердце врага, и будешь храбрым, как враг! А ведь континенты разошлись миллиарды лет назад! Вампиры сменяли человека, и человек сменял вампиров. Так было, и так будет. Люди забывали о вампирах, и вампиры уничтожали все человеческое.
— А избы? — испугалась Манька. — Я же не могу жить вечно! Куда они без земли?
— Избы надеялись, что человек когда-нибудь заберет их с собой. Они пришли к Бабе Яге не просто так… Знала бы она, сколько им лет! А представь, как они обрадовались, когда у нее появились поленья, к которым приставлены! Выложили все свои знания! А когда поняли, чем она их потчует…
— И изб на земле уже не останется? — спросил Борзеевич заинтересованно.
— На каждое полено снесут по яичку. Сколько у Бабы Яги было поленьев? Два! И две избы! Одна с одного дерева, вторая чуть помладше, уже с другого, но между ними есть родство.
— Получается, что полено и яйцо, как два в одном? — спросила Манька.
— Но я же понимаю, что человеку нужно укрыться. Он не я. Да, вампиры топили поленья в самом глубоком месте, но ты же видела, что море становится сушей. Подберет его человек, посадит, и станет оно деревом. Изба вылупится из яйца. И однажды они пойдут за человеком. Туда, где им самое место.
— А почему эти не ушли? — поинтересовался Борзеевич.
— Хороший вопрос, — согласился Дьявол. — Кто из моих пошел бы за вампиром? Нельзя причинить боль.
— А как я могу? У меня меч, я должна защищаться — а если нападут? — возмутилась Манька. — не будет ли это убийством?
— Это самозащита! Законом разрешается выбить око за око. Поверь, вампир только того и ждет, что подставишь ему другую щеку. Если кто-то напал на тебя, значит, земли у него нет. Его проблемы.

Наконец все трое вышли на поляну. Манька с воплем бросила сумку и кинулась к избам. Они как всегда бродили рядышком, перемалывая бревна… Избы застыли на минуту-другую, сделали несколько шагов, присели и настежь распахнули двери. Манька сначала расцеловала в бревна первую избу, потом вторую. Борзеевич повел себя более сдержано, заложив руки за спину, прошелся взад вперед, примечая изменения. От воплей высунул голову из воды потревоженный водяной…
Если не считать, что земля стала еще благодатнее и гостеприимнее, все осталось по старому.

Вечером состоялся пир на всю Манькину землю.
Гостей на этот раз было много: водяной с русалками, леший с лесными, озерники прислали делегацию... Оказалось, что у них как, у людей, были свои семьи, но объединялись они скорее для реализации идеи, речку там собрать из разных ключей, или новый лесок насадить, или животинку какую размножить. Очень удивилась Манька, когда обернулась русалка золотой рыбкой и заговорила человеческим голосом:
— Чего хочешь, красная девица, поесть, попить, подстричься, али корыто тебе новое?
Манька сдержано хихикнула, обнаружив в земле своей несметное сокровище. Знала бы ее мучительница, какие возможности пролетели мимо и с какими богатствами ее разлучили! С ее-то головой была бы сейчас владычицей морскою. До чего же оказалось приятной кровь вампира...
Гостить Дьявол позволил на земле два дня. И два дня ходили Манька с Борзеевичем по земле, и удивлялись.
Борзеевич собирал сведения о ней с чисто научной точки зрения, иногда припоминая удивительные факты своей биографии. А уж на огород, который избы обихаживали, налюбоваться не могли. И виноградные лозы поднимались, достигая верхушки деревьев, и яблоки с грушами свисали так, что ломались ветки, земляника с прочими ягодами сами в рот просились, а еще были плоды, которым названия не придумали или забыли давно. Лесные собирали семена по всей планете из-под земли, ветром их приносило, водяные доставали со дна моря… И еще раз удивилась Манька, когда узнала, что русалки присматривают в море-океане за каждым утопленным вампирами поленом, зная наперечет все места, где они лежат. Повидали они с Борзеевичем плоды добра и зла. Так, ничего особенного, на яблоки похожие, но светились изнутри, как застывший огонь в кожуре.
— Это, случайно, не молодильные яблоки? — спросила Манька с подозрением, вспомнив сказки, уж не зная, то ли их сказками считать, после увиденного, то ли подробной исторической хроникой.
— Ну, можно и так назвать, — ответил Дьявол.
— Мне не отходить теперь от этого дерева? Смотри, какой соблазн! Но ведь ты же не дерево!
— Коснись их другой человек, ума они ему не добавят, — спокойно ответил Дьявол. — А я и дерево и нет. В твоем саду растешь и ты. Если ты не дерево, то как тебя срубили?
И бродили по земле столько животных, уживаясь между собой, что глаза разбегались. Но посевы пшеницы не трогали, стороной обходили. Избы пшеницу собирали и пироги пекли. Вернее, печка пекла, но в принципе, это одно и то же. Уходить совсем не хотелось, но после праздничного ужина Дьявол сказал, что если хочет она землю уберечь, ключи дракона надо достать и уничтожить, и что, отоспавшись за ночь и собравшись, вечером следующего дня они должны снова идти в горы. И на этот раз так быстро, как смогут.
— Беда и тут и там, — произнес он наставительным тоном. — Хорошо тебе было здесь. Помни об этом. Все о тебе будут думать, но есть ли что для тебя дороже, станет понятно, когда решение у тебя созреет и к делу приложится.
— Что за беды? — деловито спросила Манька, радуясь, что на этот раз он не елейничает. Она понимала, что вампиры не отцепятся, а без драконов будут не такие опасные.
— А этого я сказать не могу, — ответил Дьявол. — Вампиры еще не определились. Выжидают чего-то или поверить не могут, что им хвост накрутили…
— Вот беды придут, тогда и разберемся, — ответила Манька сурово. — Мало их было?
Теперь у Маньки и Борзеевича оружия против вампиров хватало — весь известный в миру арсенал. Осиновые колы, серебряные стрелы, вода живая, огонь неугасимый, кинжал, подаренный Дьяволом, крест крестов. А еще посох с волшебными свойствами и меч-кладенец, который был и кладом и кладезем одновременно. Лоскуток от Дьявольского плаща был, две пары смертельно опасных портянок. Для долгих переходов имелся котелок, который продукт подращивал, если в него немного живой воды налить, а в ту воду семечко бросить, и варил его после. И сама она была железякой булатной, умеющей на сотни метров перемещаться непонятным для нее самой образом, который Борзеевич называл то левитацией, то телепортацией, то еще каким-нибудь умным словом. Было у него в голове много разумных военных полезных хитростей, которые повидал он на своих веках, делился с нею, были среди его советов полезные. Оба они приоделись — на этот раз в горы шли под зиму, имея добрый опыт. На оборотней и прочую нечисть не полагались: а вдруг крылья не так сработают, или посох не выстрелит огнем. Сколько смогли, собрали из своего. Ни стар, ни млад из ее деревни, не узнал бы в ней Маньку, которую односельчане видели два года назад.
И Борзеевич приоделся, помолодел, седые волосы стали у него разноцветными, как его горошины, шляпа была на новый лад, ушанка меховая, как у Маньки рукавички и новые сапоги. Успел он оценить преимущество добротной прочной обуви в горах, и себе тоже все новое запросил. Не то чтобы запросил, намекнул, но Дьявол решил, что надо дать.
А чего жалеть, когда свое все есть?!
Дьявол ни на день не переставал обучать их военному делу, мучая дорогой и не изменившись утром следующего дня. Но так красиво, так богато и благодатно было кругом, что Манька и Борзеевич наутро на время не уложились. И тут уж Борзеевич Маньку не винил, понимая, что сам не меньше ее виноват.

_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 16 мар 2016, 16:36 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Опять все молчат, как воды в рот набрали...

_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 17 апр 2016, 12:06 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Что-то не очень торопитесь про Дьявола читать.
Книга о том, как Дьявол относиться к людям, что он о них думает, как принимает судьбоносные решения относительно человечества, как судит, за что, и почему человечество еще продолжает жить, невзирая на уничтожение планеты. Каждый человек считает себя праведником, а если есть грешки, то незначительные, но у Дьявола свое видение, и в книге он подробно рассматривает людей, обнажая самую их суть, их внутреннее содержание. И у каждого человека есть выбор: прийти на Страшный суд подготовленным, или умереть, оставшись в неведении, за что Бог избавился от него. Жестокая книга - да, страшная - да, но несомненно полезная. Манька не встала на сторону Дьявола, но камни делать хлебами научилась, царства мира получила и крылья ангелов ее понесли. Хорошо это или плохо, судите сами.

_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 26 июн 2016, 07:40 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Не забываем скачивать, читать и писать в тему комментарии.

_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 14 июл 2016, 16:38 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
А можно книгу прочитать. Предупрежден - вооружен.

_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 17 июл 2016, 05:08 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
:oops:

_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 24 май 2017, 19:38 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Читают, но почему-то шифруются. Нет чтобы высказать, все что думают.

_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 25 май 2017, 06:57 
Не в сети
Корнет
Корнет
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 11 сен 2006, 12:11
Сообщений: 18389
Откуда: СКФО
Благодарил (а): 4175 раз.
Поблагодарили: 3292 раз.
В плане грамматики стало намного, намного лучше. Настя, у Вас появился редактор?

_________________
"Зачем вам Европа, русские? Трудно найти более самодостаточный народ чем вы. Это Европа нуждается в вас, но не вы в ней. Вас так много – целых три страны, а единства нет! У вас есть все своё: много земли, энергия, топливо, вода, наука, промышленность, культура." ©


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ДЬЯВОЛ И ГОРОД КРОВИ
СообщениеДобавлено: 27 май 2017, 21:22 
Не в сети
Акула пера
Акула пера
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 07 июл 2009, 04:36
Сообщений: 2358
Благодарил (а): 333 раз.
Поблагодарили: 303 раз.
Нет. Просто наверное у вас что-то в сознании изменилось?

Власть у нас такая, умеет мозги вправлять. Вчера вон по инициативе Аксенова уничтожитли ферму Олега Зубкова, владельца Тайгана и Сказки. Четвертый год прессуют. Вчера вон ферму уничтожили, 500 свиноматок и 5000 малышей, здоровых, после истечения срока карантинного, здоровых абсолютно, и при полном отсутствии свиней в Крыму в радиусе 250 км, которых местные смогут не ранее чем через год заводить. Ну, Иванов Валерий Валерьевич, крымский главнюк по ветеринарии, ставленник Гоблина и Путина не упустят возможности озолотится за счет свинок, изымая за 90, а на мясокомбинат сдавая по 200 в радиусе 250 км, зараженного в лаборатории и подкинутого кабанчика. Так что ни светит крымчанам ни свинина дешевая и местная, ни куры с гусями и индюками, потому что птичий грипп у ветеринара Иванова в запасе еще есть. Их тоже можно на мясокомбинат сдавать. На колбасу и пельмешки. Боятся наших чиновников, умеют они воровать и давить с размахом. Книга-то о нас, о наших чиновниках, о нашей власти, о том, чем они живут и руководствуются.

https://www.youtube.com/watch?v=NZ8PRoqU6vQ

_________________
Я белая и пушистая. Поэтому ношу с собой автомат. Изображение


Вернуться наверх
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Сортировать по:  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 16 ]  На страницу 1, 2  След.

Часовой пояс: UTC + 1 час


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Powered by phpBB® Forum Software © phpBB Group (блог о phpBB)
Сборка создана CMSart Studio
Русская поддержка phpBB